– Хорошо, я все расскажу, но за это вы должны поехать обедать со мной в Уши.
– В Уши? Почему в Уши, а не в… Ладно, ладно, в Уши так в Уши, я согласна. Сейчас девять утра, у нас куча времени.
– Вот и хорошо, вы будете играть со мной в безик.
– В безик? Ой, до чего же не хочется. Это такая скука!..
– А я хочу, хочу! – застонал он, задрапировавшись в кашемировое покрывало, лежавшее на моей кровати. – Не то дитя, которое я ношу под сердцем, родится с клеймом на носу!
Прервав свое исполненное драматизма метание по комнате, Массо застывает перед зеркальным шкафом и, разглядывая свое отражение, восклицает с восхищением:
– О Элеонора Дузе!..
До отхода пароходика в Уши я играю с Массо в безик с трусливой угодливостью, однако мне не удается что-либо из него вытянуть.
– Скажите, Массо, где мы будем завтракать в Уши?
– В гостинице «Шато» с Жаном.
– С Жаном?..
– Меня зовут Жан, – говорит он сладчайшим голосом.
Я готова все стерпеть, и Массо этим пользуется. Я готова все стерпеть, словно сидящий напротив Массо – дьявол во фраке. Каждый из нас разложил на столе веером карты, а на что идет игра, мы не говорим. Я готова все вытерпеть, главным образом потому, что Массо с ловкостью безумца пробуждает во мне уснувшее было любопытство, вкус к интригам и приключениям, радость оттого, что я кому-то желанна, – оказывается, в моей жизни есть еще место для всего этого, да и, пожалуй, для вещей еще лучших и худших. Откровенно говоря, я это подозревала, но важно было явиться вовремя, не пропустить нужного часа, и мне помог этот шут-прорицатель…
Тем не менее я играю без ошибок, и даже выигрываю, не пропускаю интересных комбинаций, потому что сложности этой нетрудной игры, когда сданы сразу сто девяносто две карты, как нельзя более подходят для моего нынешнего состояния ума… «Игра для старых дев», – говаривал Браг. Во всяком случае, игра для бездельниц. Посредине стола карты, слева рюмка ликера, справа кулечек с конфетами, и время проходит…
– Массо… А что Майя?
Я могла бы задать этот вопрос и прежде, чем пароходик отвалит от причала. Массо прощается с берегом и не слушает меня, машет платком семье швейцарцев, состоящей из бабушки, матери и четырех дочерей, которые ему всерьез отвечают. По случаю воскресенья на пароходике полным-полно народу – уверенные в себе молодые люди из хоровой капеллы и барышни разных возрастов с зонтиками и большими сумками, вышитыми русским крестом.
Большинство девиц – переростки, сильно вымахавшие за последний год, и одеты они с нефранцузской нескромностью: из-под чересчур коротких юбок вылезают грузные женские ноги в носочках, обильно покрытые уже взрослым пушком, а детские корсажи бесстыдно распирают налитые груди этих фальшивых отроковиц.
– Ну не прелесть ли? – восклицает Массо. – Вот вам народ, который, похоже, понимает и поощряет две самые красноречивые формы любви: насилие и садистское убийство. Не препятствуйте мне, я сейчас подарю этой могучей детке набор весьма подходящих для нее открыток…
– Не ведите себя гнусно, Массо! Вы мне так и не ответили: что с Майей?
Он отвечает мне лишь взглядом, в котором нет никакого шутовства, а проступает подлинный Массо, тонкий, все презирающий… В первый раз я испытываю чувство стыда… Пять минут спустя он уже сидит между девочкой лет пятнадцати и ее матерью и ведет с ними беседу. Уперев руки в ручку своего зонтика, Массо изображает лицемерное благообразие дурного священника и, опустив глаза долу, придает своему лицу постное выражение. Я для него больше не существую.
Меня клонит ко сну, роскошному сну на свежем воздухе, так, как спишь на палубе, в гамаке, в открытой машине. Светлые борта нашего пароходика, небо и вода широко раскинувшегося озера – все одного и того же серо-белого цвета, а неподвижный воздух источает сладостный запах пресной стоячей воды.
Куда меня везут?.. Впрочем, это я успею узнать. Во всяком случае, мы куда-то плывем, и я испытываю на краткие миги странное чувство покоя, защищенности, словно я какое-то почтовое отправление. Я предчувствую приближение чужой воли, на которую моя воля мечется, словно стрелка в каком-то приборе. И поскольку мне не надо – пока еще – сопротивляться той воле, я испытываю лишь ее успокаивающе гипнотическое действие.
Сколько времени я могла бы оставаться погруженной в эту полудрему с чуть прикрытыми веками, что, однако, не мешает мне воспринимать извилистую зеленую линию берега, утопающего в туманной дали?.. Пробуждаюсь я от чисто зрительного шока, взгляд мой неожиданно упирается во что-то большое, массивное и квадратное, увенчанное красной черепицей: башня старинного замка Уши.