Болезнь всегда милосердна только к очень красивым животным и очень юным существам, их одних она не уродует. Майя бесстыдно признавалась: «Ой, ребята, у меня так живот схватило!» или «Объявляю всем, всем, что я желаю блевать!» – и сохраняла при всем том невообразимом беспорядке, в котором жила, какую-то циничную грациозность, она никогда не была отталкивающей – я и сейчас еще вижу ее красивые глаза, затуманенные тревогой, темные тени под ними и иззелена-бледные щеки – так выглядела она после ночи кутежа…
Я вяло отвечаю:
– О чудо! Он, оказывается, разговаривает, думает… Давайте заменим слово «чудо» словом «неожиданность» и не будем больше об этом говорить…
Во мне вдруг снова пробуждается озорство, и я начинаю изображать Жана, каким он был вчера, его манеру говорить:
– Ну и тошниловка, я вам доложу, этот отель «Параденья»… Этот ваш драндулет в сорок лошаденок мне и на хрен не нужен, я уважаю скорость… Эй, гарсон, в вашем заведении не найдется бутылочки «Мулен-Ротшильд» прошлогоднего разлива? Майя, цыпка, ты обмишурилась, эта самая вовсе не любовница этого, а бывшая подружка того, поняла? Ну та, которую все звали его старой телегой, я узнал ее по бусам и по двойному подбородку…
Ноздри Жана обиженно раздуваются, но его серо-зеленые, как вода озера, глаза начинают искриться смехом:
– Ну и что? Когда я путешествую, я всегда стараюсь говорить, как местные. Немало народу говорит на ломаном французском, а я три четверти года разговариваю. Но у меня есть родной язык. И я бывал в странах, где я его нахожу, не ища, – да, детка, мы сейчас вернемся на берег, я вижу, с вас хватит, верно? – прелестные страны, где никто меня не знает и люди закрываются, когда я к ним приближаюсь, но по одному оброненному ими слову мне ясно, что они мне близки, и там я медленно, медленно брожу – вы понимаете? – словно по знакомой с детства, но по моей вине заросшей колючими кустами тропинке…
Когда я была ребенком, меня очень редко водили в театр или в цирк. Но в те редкие вечера, как только наступали сумерки, я начинала нервничать, у меня холодели ладони, и я отказывалась от ужина. Шок от театрального освещения, от первых звуков музыки бывал таким сильным, что я первое время буквально ничего не видела, озабоченная только тем, чтобы сдержать слезы, которые готовы были вот-вот хлынуть из глаз, и я догадывалась, что они были бы сладостными.
Так с детских лет я сохранила редкую власть над своими слезами, а также дар приходить в волнение с интенсивностью, едва ли уменьшившейся с годами, в часы, когда собираются воедино слаженные звуки оркестра, лунный свет, играющий в лаковых листьях самшита и лавра, и запахи земли, в которых вызревает лето и гроза, да и не только в эти часы. Бывают минуты слабости, если ты ничем не занята, когда вдруг вспоминается очень давнее зрительное впечатление от игры света и тени, и этого достаточно, чтобы приоткрыть сердце, иссохшее без любви. Так теплый розовый свет освещенного окна на фасаде погруженного во тьму дома, это четырехугольное пятно, словно упавшее на песок аллеи или просвечивающее сквозь фильтр темной листвы, означает для меня прежде всего любовь, любовь, обретшую очаг, приют и долгожданное дозволенное уединение…
Мгновенное ослепление, которое я испытываю, когда в холодную ночь выхожу из сияющего огнями теплого и праздничного зала, не ограничивается чисто физическим ощущением, в такое мгновение я вся словно бы вдруг расцветаю, вся в тревоге радости и ожидания предстоящей встречи. Это состояние длится недолго, потому что мне никогда не приходится никого ждать. Во всяком случае, это никогда не длилось так долго, как нынче вечером. С тех пор как мы втроем сидим на слишком ярко освещенной веранде, лихорадочное ликование заставляет меня улыбаться и стискивать зубы. Мне кажется, что я полностью исчерпана, но у меня нет никакого желания отдохнуть. Мне также кажется, что состояние, в котором я пребываю, всецело зависит от меня, что, если увести отсюда мужчину, сидящего напротив меня, и заменить его другим, ничего не изменится. Так мне кажется, и в то же время я знаю, что это не так. Я знаю, что моя бледность, усталость, какое-то легкое нарушение вкуса и осязания – охлажденное шампанское мне кажется теплым, а от вилки стынут пальцы – все это некие следствия, а не случайные совпадения. Это результат, а точнее сказать, неизбежное проявление невысказанного желания, которое, быть может, потом меня и отпустит, но пока что просто-напросто опустошает.