Мой старый друг непременно ответил бы с присущей ему сдержанной искренностью, которая обычно отметала все мои возражения: «Это такая связь, которая и тайно, и явно делала бы вам честь».
Я дуюсь на его ответ, который сама же и выдумала, как я дулась на него, когда он ни с того ни с сего позволил себе умереть. В течение первых недель после его кончины яростное, непримиримое горе заставляло меня дрожать от гнева: «Так поступить со мной, со мной!..»
Теперь мне по-прежнему не хватает Амона. Это эгоистическая печаль, которая с особой остротой пронзает меня, когда я нуждаюсь – не в совете, нет, а в умном и беспристрастном обмене мнениями, чтобы хоть на мгновение прервать свой внутренний монолог. И тогда мне случается, как я это и сейчас делаю, воскрешать моего покойного друга и воображать, что он говорит, но это не имеет ничего общего с «психическим феноменом» – речь идет просто о том, чтобы голосом Амона говорила совесть Рене Нере.
Бывают дни, когда я, вырвавшись из объятий Жана, иду домой пешком вдоль фортификаций, на которых начинают зеленеть деревья, – дни, когда я спрашиваю себя: «Это все?» – «Да, все! Хватит!» – отвечает мое усталое тело. Какое оно мудрое, это счастливое тело с потяжелевшими ногами!
Недостойная связь… Зачем порицать ненужными словами нас с Жаном, душевно не связанных, но на редкость соответствующих друг другу. Почему не попытаться подражать такой привлекательной неосторожности Жана, который вознамерился объединить под одной крышей наши жизни чужих друг другу, но чувственных натур?.. Меня трогает, что он больше не может мириться с тем, чтобы я всякий раз приносила в сумочке ночную рубашку и шелковые шлепанцы, так же как и с моими бесконечными хождениями между бульваром Бертье и гостиницей «Мёрис». Меня трогает, когда во время нашего завтрака Жан выскакивает из-за стола и очертя голову несется по лестнице на первый этаж со складным метром в руках. Когда он говорит о «нашей будущей жизни», я никогда не перебиваю его, чтобы уточнить: «Твои планы на наше будущее сводятся к смете на покупку мебели». Я не скажу ему, что он рискует нарушить своим решением, которое он считает честным и окончательным, хрупкий, но, может быть, даже длительный ритуал наших встреч, дискомфорт которых кажется мне таким привлекательным. Обо всем этом я должна молчать. Мне следует взять на себя столько же ответственности, сколько лежит на нем, а собственно говоря, это не так уж много: Жан не обозначил еще четко, какое место я занимаю в его доме. Я еще не знаю, порвал ли он окончательно с Майей. Мне совершенно очевидно, что он больше не ее любовник, в этом я не сомневаюсь, но он мне этого не сообщал. Чего он ждет, чтобы это сделать? Привоза новой кровати и ковра мышино-серебристого цвета? Сметы на покупку мебели…
С минуты наших объятий перед красно-черным огнем в камине мне стало казаться, что я держу в своих руках то, что Макс не мог и не хотел бы мне дать в свое время: любовь ради любви. Прекрасный противник мне под стать, страсть, в которую входишь, как в закрытую комнату, заранее волнуясь предстоящему наслаждению… Подготовка к нашим встречам занимает часть дня, проходящего теперь в безделье, и время быстро бежит, это легко себе представить, разделенное на ожидание свидания, на часы близости, а потом на сладостную память о них… Это не так уж мало. Этого вполне достаточно. Я не раз слышала, как решительные молодые женщины заявляли: «Что до меня, то мой девиз в любви таков: „Или все, или ничего!..“» Ну-ну, это как сказать… Иногда красивое «ничего», хорошо обставленное, – это уже кое-что…
Но Жан хочет большего, и я соглашаюсь, чтобы проявить к нему великодушие. Особенность наших отношений состоит в том, что мы соперничаем в проявлении деликатности на протяжении всего дня, причем по самым ничтожным поводам.
– Ты хочешь пойти в театр?
– Да, хочу.
– Может быть, тебе не очень хочется?
– А тебе?
– Я – как ты… – И т. д. и т. п.
До того как мы перешли на «ты», мы говорили менее церемонно. Зато какие жаркие минуты объятий, какая искренность в проявлении страсти, когда его губы находят мои, его ласкающая рука словно бы вопрошает меня! Тогда между нами возникает такое доверие, которое невозможно подделать, и мы оба расцветаем. Такое доверие тоже чего-то стоит, раз нет другого… «И это все?» Ну да, все. Но кто бы этим не удовлетворился?
– Что ты будешь сейчас делать? Не хочешь со мной в Лавалуа, к жестянщику? В машине большая вмятина.