Но он здесь, вот он, живой, невредимый, ходит между пылающим камином, который он специально раздул для меня, и торшером с абажуром в виде светящейся крыши пагоды. Полированные витые ножки кресел отражают пламя, а шелковые занавески на окнах своим насыщенным красным цветом придают комнате праздничность…
– Что с тобой?.. Ты сказала, что пройдешь несколько шагов, чтобы подышать свежим воздухом, а приезжаешь в такси, да еще с таким видом, будто едешь невесть откуда…
– Кажется, я простудилась. Какое здесь живительное тепло!
– На ужин у нас рябчики и венский торт, огромный…
– В самом деле?.. Вот это да!.. А что сказал жестянщик?
– Увидев дверцу с большой вмятиной посредине, он сказал: «Дверца смята».
– От него ничего не скроешь…
Жан ходит взад-вперед, придвигает кресло к огню, поправляет занавески, «убирает» комнату с готовностью гостеприимного холостяка. Проходя мимо меня, он ласково касается моего колена, обеими руками берет за уши, словно за ручки кастрюли, и поворачивает голову так, чтобы было удобно меня поцеловать… Его руки, его тело, его гладкая щека – все это упругое и теплое, все это бесконечно ценно-живое. Я гляжу на него и восхищаюсь им. Он так близок и так свободен; быть может, он всецело принадлежит мне, а быть может, уже потерян для меня…
– И сколько понадобится дней?
– Кому?
– Этому жестянщику.
Видимо, Жан удивлен той паузой, которая повисла между его последней фразой и моим вопросом. Должно быть, она была долгой, и все это время мои мысли бродили вокруг него, и я с горькой гордостью отмечала, какой он цельный, не битый жизнью, созданный, чтобы причинять людям боль, как сказала бы я вчера, – а сегодня я говорю: чтобы мне причинить боль.
– Помоги им, Рене! Гляди, как они несчастны, эти розы, связанные веревкой.
– Нет смысла их развязывать… Розы из Ниццы не проживут более двух часов в комнате, где огонь в камине…
– Два часа любоваться красотой – ты считаешь, что это не стоит труда?..
Я краснею в темноте и испытующе гляжу на него, но вижу что он не имел никакой задней мысли…
– Ну вот… Так хорошо?
– Очень. Но мне пришлось тебя об этом попросить! Меня все время удивляет, что ты лишена обычных женских движений.
– Скажи уж прямо, что я с тобой груба.
– Тебя не интересует, как цветы стоят в вазах, ты не вытаскиваешь уголок ковра, если он попал под ножку стола, не взбиваешь подушки в кресле… Ты садишься, скрестив ноги, и хоть трава не расти…
– Ну, не преувеличивай!
– …Одним словом, ты разыгрываешь даму, пришедшую с визитом. И мне это неприятно.
– И мне тоже.
– Разве ты мне не друг? Разве ты не хочешь привязаться ко мне, как я к тебе привязан?.. Бывают дни, когда ты меня просто унижаешь той торопливостью, с какой раздеваешься и одеваешься потом… Дни, когда мне начинает казаться, что ты меня не любишь, а… используешь.
Я покорно слушаю его, не возмущаясь. Сидя у него на коленях, я разглядываю его лицо совсем вблизи, я вдыхаю запах его волос, чуть подпаленных щипцами для завивки, – наконец-то он мой! Он мой, даже если это не мысль, а всего лишь сладострастное чувство.
Он дуется скорее нарочито, чем всерьез, однако он все же недоволен. Помоги я ему, он разгневался бы.
Я ласкаюсь к нему со все растущей печалью, по мере того как мне становится ясным, что изменение его состояния, пожалуй, ничего для меня не меняет. Жан в гневе, или Жан презрительный и насмешливый, или Жан лукавящий, себе на уме, каким он бывает всякий раз, когда становится уж очень ласковым, – какая разница, лишь бы это был Жан. Он чудо по интенсивности своего присутствия, и он как бы берет под свою защиту все пять органов чувств.
– Пойми меня, – нетерпеливо говорит он. – У меня возникает впечатление, что тебя интересуют только минуты нашей близости, но не я как таковой!
– А тебя?
Он как зверь насупливает брови, и кажется, что весь его лоб опускается ему на глаза. По тому, как вздрагивает колено, на котором я сижу, я догадываюсь, что ему хочется сбросить меня на пол.
– Я… Ты отлично знаешь, что я…
– Скажи.
– Я уже говорил! Я первый сказал!
– Это могло произойти чисто рефлекторно… Бывают моменты, когда слова «Я тебя люблю» значат не больше, нежели судорога пальцев ног…
Мы смеемся в полуссоре. Я не испытываю никаких угрызений совести оттого, что спорю с ним, даже понарошку. Нынче вечером я жадна до всего, что он может мне дать, даже если это ложь, упрямое важничанье, надменный жест или чересчур сладкий взгляд… Разве я в свое время не говорила Максиму все те слова, которыми мы сейчас обменялись? Это далекое эхо, которое гаснет, когда я прислушиваюсь, это такое смутное воспоминание, что оно не отбрасывает и тени на мое настоящее.