Ничто из моего прошлого не смеет больше посягать на мое настоящее. Почему это так? Каким оскорбительным иммунитетом обладает этот совсем новый Жан, подчас еще не раскрывшийся и твердый, словно запоздалая почка дуба? Оскорбительным, потому что он не только его защищает, но и выстраивает рядом с ним не истинный образ Макса, а деформированный, почти карикатурный, неуклюжий, какой-то фанерный, с чертами лица, геометрически вписанными в прямоугольник, наподобие старинных шаржей Сади Карно… Не будучи ни более красивым, ни лучше Макса, Жан только выигрывает от сравнения с ним, и мне нечего сказать по этому поводу, кроме таинственного, тупого и чисто женского довода: «Это не одно и то же…»
Вот он здесь, обнимает меня. С молчаливой гордостью прижалась я к нему одной стороной груди, и он придавил ее своей доверчивой тяжестью. Мы уже знаем, что, когда наш разум или наше сознание пробуждаются и мы начинаем спорить, нам надо тотчас же прижаться друг к другу и замолчать: от объятий возникает иллюзия единения, а молчание позволяет поверить, что между нами царит мир.
– Мне хотелось бы узнать, – вздыхает Жан, – что ты обо мне думаешь… все гадости, что приходят тебе в голову.
– В тебе говорит нечистая совесть!..
– Нет, но я слышу, как ты думаешь. Ты дышишь неровно, когда твои мысли сталкиваются, возникают перебои, а когда ты поворачиваешь голову на подушке, то я слышу, как твои ресницы быстро-быстро, торопливыми прикосновениями скребут шелк наволочки…
– Неплохо подмечено!
– Еще бы, ведь я такой умный! Тебя что-то мучает?
– Да, ты. Хочешь знать, о чем я думаю? Пожалуйста. О том, что мне не хватит духа вернуться вечером в гостиницу.
Он тихонько прижимает меня покрепче к себе и даже не поднимает глаз. Но я вижу, как от век к губам по щеке его скользит тень довольной улыбки. Он разом успокаивается и как-то тяжелеет, словно его уже смаривает сон… Я не жалею о том, что сказала. Днем позже, днем раньше, но испытания совместно проведенной долгой ночи и утреннего просыпания вдвоем мне было все равно не избежать. Я чувствую себя сегодня вечером такой малодушной, меня пугает одиночество, которое голосом Майи твердило бы до рассвета: «Он сматывается, и только его и видели…»
Ужин проходит быстро, мы оба в ударе и разговариваем с необычным блеском. Взглянув на монограмму на серебре или доставая что-то из старинной горки, Жан начинает рассказывать мне о своей семье, и от этого создается впечатление, что он как бы расширяет пространство для моего пребывания в этом доме, приглашает меня остаться здесь со все большей настойчивостью. Он говорит «мой отец» с преувеличенным уважением, словно ученик коллежа, которого во всем ограничивают, и это его странным образом молодит.
– Сколько тебе лет, Жан?
– Тсс! Вот уже два года, как я это скрываю.
Он шутит, и я тут же воображаю, что он скрывает от меня свой возраст из деликатности, чтобы не давать повода сравнивать… И я не смею настаивать, меня бьет мелкая дрожь…
– Ох этот чертов отец! Мне придется провести у него на той неделе три дня… Если считать дорогу туда и обратно, то в целом это будет пять дней отсутствия. Если я пропущу день рождения моей матери, то нашего Самодержца хватит удар. А тебя прельщают пять дней без меня?
– Не знаю, сейчас мне трудно себе это представить.
– Что ты будешь делать все это время? С кем будешь встречаться? С родственниками, с друзьями?
Он впервые проявляет прямой интерес или, во всяком случае, любопытство к тому, что находится вне сферы нашей близости… Слыша его четкие вопросы – родные?.. друзья? – я с изумлением поднимаю глаза на это молодое и властное лицо.
– С тех пор как умерла моя невестка Марго, у меня нет родных…
– А друзья? У тебя и друзей нет?
Я подавляю в себе постыдное смущение странницы, у которой нет ничего своего, и отвечаю с вызовом:
– Как так нет? У меня есть Браг… и еще была танцовщица, но она сейчас в отъезде, у нее есть ребенок, хотя она и не замужем, ее зовут Бастьенна.
Он, видимо, хотел сострить по этому поводу, но вовремя удерживается.
– Да ладно, что об этом говорить, еще неделя впереди. К тому же… Я не уверен, что не возьму тебя с собой.
– А захочу ли я?
Мы смеемся, ласково глядим друг на друга, но, пожалуй, не очень искренне. Он рожден, чтобы нравиться с первого взгляда, покорять, а потом сматываться. Я… Я как та серая кобыла, что была у отца: чувствительного удара кнутом она не боялась, но тень кнута в пути возле ее морды ввергала ее в панику…