И все же он пытается вести себя как хозяин, и я думаю о том, что в Ницце, меньше месяца тому назад, я говорила ему «Малыш» и бросала через плечо: «Послушайте, вы»…Как далека я теперь от этого фамильярного, небрежного «вы». Теперь я говорю ему «ты», но весьма уважительно – ведь он мой источник наслаждения…
Жан придвинулся ко мне и ест десерт из моей тарелки.
– Ты разрезаешь апельсины пополам, а я их чищу и посыпаю сахаром.
– Какая гадость – посыпать апельсины сахаром! Летом буду делать тебе фруктовые салаты, я великий мастер по салатам.
– Нет уж, увольте! Я запрещаю тебе это делать. Мне всегда казалось, что фрукты в таком салате уже один раз съели.
Всякий раз, когда мы не сходимся во мнениях, нас охватывает какая-то опасная веселость. И вдруг я говорю как дура:
– Все эти мелочи как будто бы не имеют значения, однако в свое время я просто бесилась, когда мой муж макал хлеб в тарелку с супом…
Но Жан плевать хотел на моего мужа. Он услышал, как настенные часы пробили половину девятого, и с нарочитой буржуазной бесцеремонностью принялся потягиваться и зевать, демонстрируя полный рот белоснежных зубов. Роскошная красная глотка, способная все сожрать… Он замечает мой взгляд, и выражение его глаз мгновенно меняется, он глядит на меня тяжело, без улыбки и произносит: «Иди…»
Он спит. Не так, как спит днем. Он чувствует сквозь сон, что долгая ночь еще впереди, и пронзительный холод, предшествующий позднему мартовскому рассвету, охватывает его, – он спит, неподвижный и строгий, укрытый одеялом по самые плечи. Дышит он очень медленно. Газовый фонарь, что стоит на тротуаре, освещает его неровным светом. Окно широко распахнуто, и я вдыхаю, будто за городом, запахи сырой насыпи фортификаций, тумана и холодного воздуха такой безупречной чистоты, что он делает целомудренной комнату нашей любви.
Он оставил мне рядом с собой много места, но я не решаюсь шелохнуться. Я чувствую себя усталой, забытой до его пробуждения, но умиротворенной и терпеливой. Он сейчас не помнит, что я здесь… Я только что коснулась его, но он детским нетерпеливым движением убрал свою руку.
Ничего не изменилось. Только моя бессонница придает некоторую торжественность нашей первой ночи, услады которой были такими же, что и во время наших послеобеденных свиданий, но все же это была «первая ночь»… До этой ночи было мое прошлое – она кладет ему предел; что до нашего будущего, то разве мне дано знать, какое оно?
Мое бдение, исполненное бережности, желание не нарушать его покой, есть ли в нем ожидание будущего? Мне это неведомо, но я не сплю, ибо это первая ночь. Я не сплю, как не спят, наверное, все те, кто начинает новую жизнь или пытается возродить разрушенную, когда они лежат, исполненные тревоги, рядом со спящим мужчиной.
– До свидания, до скорого! Ты ничего не забыл? Носовой платок? Ключи?.. Я так и знала! Виктор, отнесите мсье ключи, они лежат на туалетном столике.
– Имей в виду, я вернусь не поздно.
– Надеюсь.
В прихожей Жан еще раз глядит на себя в зеркало и еще раз приглаживает волосы жестом актера, поправляющего парик.
– Оставь в покое свою прическу. Эта мода на прилизанные волосы и без того достаточно уродлива!
Но он так не думает. Его лицо выражает довольство, самолюбование без улыбки, отчего его кокетство перестает быть отвратительным. Та часть зеркала, которая отражает меня, стоящую рядом с ним, кажется мне более темной, зеленоватой и негладкой…
Он вернулся поздно и с порога крикнул: «Я ужинаю у Самодержца!» – и кинул на перила лестницы пиджак и галстук. Платье, что я приготовила для совместного ужина, лежит невостребованное, раскинув короткие рукава и словно говоря: «И мы бессильны что-либо изменить…» Ради удовольствия побыть с Жаном и присутствовать при его туалете я не стала заниматься собой и осталась с небрежно заколотыми на темени волосами, что, к слову сказать, было мне к лицу, но весь мой облик – особенно по контрасту с его отлично сшитым фраком, крахмальной, словно эмалированной, манишкой и бледным, чисто выбритым лицом – кажется мне каким-то расплывшимся, неаккуратным и погрузневшим – я выгляжу, пожалуй, чересчур зрелой и успокоенной…
– Уходи скорее, Жан!
– Иду. Но прежде ты должна меня пожалеть.
– Почему?
– Потому что я ужинаю у Самодержца.
Он явно недоволен, требует прощального поцелуя, одним махом оказывается внизу лестницы и выходит на улицу. Я смеюсь, пожимаю плечами – и думаю про себя, что с Майей он не вел бы себя так по-мальчишески. Он говорил с ней сухо; бывало, поднимал на нее руку, а она изображала маленькую девочку. Но ведь Майе всего двадцать пять…