Жан один. Упоенно один, один, как студент, который не ночует дома, или расчетливо и мрачно один, смирившийся с тем, что застанет в своем доме ту же женщину, что и вчера.
Скажу правду (быть справедливой – это уже большое унижение для женщины): если наша связь продлится еще недолго или долго, я могу надеяться лишь на эту готовность Жана смириться, большего я не стою. Вот уже месяц, как я отдаюсь ему всякий раз, когда он этого хочет, всякий раз, когда мы хотим друг друга. Что знает он обо мне во все остальное время? Разве я Венера или царица Савская, чтобы удовлетворять этого красивого парня, у которого я так и так в долгу, что лежу распростертой в его постели? Все остальное время я лишь слежу за ним, не проникая в суть его личности, и сужу его, словно он все еще Майин любовник, а не мой. Остальное время – это имеет значение, это весомо, – оно состоит из множества, множества часов…
Когда он был деликатен, я сочла его пустым, а когда он расспрашивал меня о моей жизни, я с иронией, подчеркивающей мое превосходство, плела что-то о своем детстве. Чья же вина, что в этот час, вместо того чтобы прийти ко мне, Жан один шатается по улицам или сидит на освещенной террасе кафе и вдыхает мягкий ночной воздух? И я точно знаю, что у него сейчас совсем чужое выражение лица.
Он и не подозревает, что я добрая, привязчивая, что я из породы надежных друзей. Я наделяю его недостатками, которые обеспечивают успех определенной категории мужчин, – двоедушием, неразборчивостью в средствах, ленью, – но все это нахожу в нем только я, я примеряю их к нему, словно украшения сомнительного вкуса, которые, полагаю, должны подойти к его грубовато вырубленному лицу…
Моя глубокая ошибка, думаю, заключается в том, что я еще не попыталась отделить Жана от жажды наслаждений. Утоленная, она несет в себе холод и безразличие. А неутоленная, она стремится только к тому, чтобы стать утоленной.
Жан… О, какая же я грубая скотина… Ведь существует Жан, который вовсе не любовник Рене, в котором нет ничего таинственного или сексуально тревожащего, Жан, хоть он уже и взрослый и крепкий, но такой еще юный, когда заливисто хохочет, похожий на того мальчишку в далеком прошлом, которого мне не довелось знать. Мысли Жана, душа Жана – как я могла подумать, что они умещаются в наших кратких диалогах или в страстном молчании наших ночей?.. Мне казалось, что Жан, который вдруг встал во весь свой рост в моем воображении этой весенней ночью, может довольствоваться одним тем, что я ему отдаюсь, но сейчас я поняла, что оскорбляю его таким предположением. Вот он мне и ответил тем же. Какое счастье, что он еще не вернулся, я не смогла бы удержаться, чтобы нелепым взрывом не усугубить наше взаимное непонимание. Пусть уж он шатается по городу, гордый своим одиночеством, такой далекий от меня, словно он никогда и не встречал меня.
Когда он вернется, я буду уже лежать в его постели и, возможно, уже спать. Я больше не боюсь, что он увидит меня спящей, – теперь я знаю, что меня подстерегают куда большие опасности. Мое спящее тело ему принадлежит и, к слову сказать, не забывает о нем. Не покидая тех глубин, куда меня уносят сны, я сжимаю его пальцы своей рукой или примащиваю его голову на свое плечо… Мне легко спится, прижавшись к нему. Увы! Он еще не пришел, а уже он как бы во мне… Этот мой взгляд, живой и ускользающий, ему нравится…
Чуть прогнув спину и плотно сжав ноги, я стою с лицом, озаренным светом, который, все усиливаясь, поднимается от губ ко лбу, – что ж, воссоздай меня такой в твоем воображении, раз тебе хочется видеть меня именно такой, меня, ту, кого ты, быть может, любишь: ты можешь вернуться домой.
– Который час, Массо?
– Без четверти…
– Быстро собирайте карты. Не трогайте пепельницу, я сама ее высыплю, и стакан с анисовым ликером, вон он стоит на столике у стены, передайте его мне, пожалуйста… Как летит время!.. Он опять скажет, что здесь накурено.