– Это справедливо, – честно признала я.
Он присел на диванчик, и на его лице лежала печать большой усталости. С той минуты, как он меня увидел, у него не было ни одного чувственного порыва, он не пытался сорвать ни одного гневного поцелуя, ставшего со временем единственным способом нашего общения… Словно ему в голову пришли те же мысли, он добавил с безнадежностью в голосе:
– Вместе спать – это же так легко…
Я не обиделась на то, что он считал себя ни в чем не виноватым, выходило, что он ничего не требует от женщины, кроме женского тепла и живого прибежища в виде сомкнутых объятий… Но так вести себя я не смела – мне даже казалось, что я никогда уже не осмелюсь…
– Правда, что ты уезжаешь? – спросил он тем же усталым голосом. – Что возвращаешься в театр к старой профессии?
Я покачала головой.
– Нет, Жан, это неправда, это еще одна ложь. У меня больше нет профессии.
И я продолжала про себя свой монолог с печальной истовостью: «У меня больше нет профессии. Ее нет, зато есть цель, вот она, передо мною: этот человек, который меня больше не хочет и которого я люблю. Настичь его, дрожать, что он снова ускользнет, видеть, как он ускользает, и снова терпеливо его настигать, чтобы снова завладеть им. Вот отныне моя профессия. Все, что я любила до него, будет мне тогда возвращено – яркое солнце, музыка, шепот листьев, застенчивые и страстные голоса домашних животных и гордое молчание страдающих людей, – все это мне будет возвращено, но только через него, только если я им завладею… Я вижу его так близко от себя, так плотно прильнувшего ко мне с первой нашей встречи, и я подумала, что владею им. Я так безумно желала переступить через него, принимая за препятствие ограниченность своего мира… Мне думается, что многие женщины бродят вокруг да около, как я, прежде чем вновь занять свое истинное место, которое всегда по эту сторону мужчины…»
– Так что же ты собираешься делать?
Я хотела ответить ему взглядом, но его глаза избегали встречи с моими, и это было так же однозначно, как если бы он сказал: «Нет-нет, еще слишком рано…» И выражение его лица было таким строгим и серьезным, что казалось: он хочет убить во мне всякую надежду. Я с трудом сдержала улыбку – ведь он не догадывался, что я готова ждать его всю свою жизнь…
– Что я собираюсь делать? Это зависит немного и от тебя, Жан. Я говорю «немного», но… Начну с того, что дам тебе возможность поспать, ведь уже поздно, а тебе завтра работать…
Держа в руках нефритовую грушу, старинную, с трещиной, я гладила ее и в то же время искала глазами другой след моего пребывания в этой комнате. Я гладила ее, холодную и отполированную, а потом сунула в свою сумку.
– Ты ничего не скажешь мне, Жан?
Он не спускал взгляда с моих рук, видимо, ощущая символический смысл их жеста – уход.
– Прощай, мой молчаливый.
Встав, я почувствовала, что мое доверие и упорство вот-вот рухнут, как, впрочем, и мое тело. Я поправила шляпу, чтобы уйти, и сказала себе: «Он даст мне уйти… Но я еще не ушла. Я ухвачусь за любой предлог. Я еще не ушла». Он тоже встал – он был на голову выше меня. Я подняла на него глаза, и меня охватило странное чувство невероятного уважения к самой себе, вернее, к той, какой я была несколько недель назад, к Рене прошлого сезона – к женщине, обладавшей этим мужчиной.
– Мой молчаливый, ты не говоришь ни слова, а уж тем более не пишешь. В каком молчании ты меня оставил…
Он опустил голову и отвел взгляд, который вдруг стал бегущим, отчего Жан сразу же подурнел.
– Что поделаешь… Отвечать, писать… Снова сцены, обмен ужасными словами, которые потом нельзя забыть… Добавлять еще яду, когда мы и так уже не можем ничего принять друг от друга?..
– Верно, что… – услужливо поддакнула я.
А про себя подумала: «Я прекрасно знаю, что он далек от совершенства. Если судьба мне его вернет, я не раз еще увижу у него улыбку некоего вороватого животного, он уходит от тяжелой правды, от любого усилия, которое надо сделать. Я прекрасно знаю, что он способен, прежде чем что-то отдать, потребовать от меня полной отдачи, да еще при этом изящно извиниться, что не требует большего. Но поскольку он таков, каков есть, я нахожу его, как говорят в народе, „достаточно хорошим для себя“, поскольку у меня нет ни желания, ни права принадлежать исключительно герою, я, несовершенная, хочу получить этого несовершенного Жана, и никакого другого…»
– Так что же, Жан, до свидания?
Я протянула ему руку и, когда он наклонился поцеловать ее, увидела, как нервно трепещет под его ноздрями прелестная складочка на верхней губе. Я колебалась лишь мгновение: вернуть его во что бы то ни стало, и не важно, каким путем. Выиграть время! Упасть с ним вместе, но не для того, чтобы мучить друг друга, а в надежде, что из тягостной черной услады, из густого мускусного ила пробьется на свет чистый новый росток – ирис благородного изгиба, любовь, которой мы будем достойны…