– …Короче, если Жан остается со мной… не думайте, я не строю себе никаких иллюзий… то это не столько из привязанности, сколько из тщеславия, потому что знает: где он такую найдет? Но я не шибко удобная, никогда не позволяю перейти определенную границу. И вот вам доказательство, – заключила Майя, указывая на разверстые чемоданы. – Я ему сказала: «Пока, малыш! До встречи на этом свете или на том». Вот и все.
Она врет. Она становится от этого даже трогательной. Бедная маленькая Майя, как она изо всех сил хорохорится. Ей и надо быть трогательной. Любой мужчина пожалел бы ее тогда. И даже, возможно, женщина – но только не я.
Ибо этот любовник, разрывом с которым она хвастается и с которым рассчитывает вновь соединиться сегодня вечером, завтра, а может, и через час, – она говорит о нем, словно потеряла его навсегда, разоблачает его, вспоминает его, жалеет, что рассталась с ним, – словом, говорит о нем так, будто он уже является частью ее прошлого.
Я делаю для Майи то, что могу, то есть слушаю ее и время от времени киваю в ответ. Теперь ее щеки и лоб покрыты лиловатой пудрой, а верхние веки – ярко-розовой, что на фоне серых теней выглядит весьма эффектно. Ресницы… Рот… Большая бархатистая мушка в уголке губ… Дело сделано. Она рассеянно улыбается мне в зеркало.
– Как внимательно вы на меня смотрите, Рене! Не могу не вспомнить Жана, который всегда говорил: «Красивая женщина за туалетным столиком – это всегда некрасиво!» С этим гадом ох как нелегко!..
– А зачем вы делали все эти работы по усовершенствованию себя при нем?
От изумления Майя широко раскрывает глаза, свои прелестные глаза, окаймленные ставшими жесткими ресницами.
– Дорогая, да что вы? Когда мне будет тридцать пять или там сорок лет, может, мне и захочется делать это в тайне, но теперь!.. Разве у меня прыщи или красные веки или я покрыта морщинами? Мне скрывать нечего! Смотрите, сколько хотите. Я такая, какой меня создала природа. Тсс, тихо…
– Что?
– Мне послышались шаги.
Бедняжка… Она его ждет – а он не идет.
– Скажите мне, Майя, было ли между вами что-нибудь более серьезное, чем обычное столкновение?
Она глядит на меня растерянно. На этот раз она искренна.
– Пожалуй, нет… В том-то все и дело. Напротив. Именно это меня и удивляет. Можно даже сказать, что вообще почти ничего не происходило. Мы больше не дрались, у меня на руках нет никаких синяков… Странно. Вот уже несколько дней, как с Жаном что-то происходит. Но он молчит, изображает из себя этакого мечтателя, безразличного ко всему. Вы знаете, у него появляется такое выражение лица, которое… Так и хочется назвать его «платным трахальщиком»…
Она покусывает губы, покрытые ярко-красной помадой, и не отрывает взгляда от тусклого серо-зеленого моря, кажущегося нынче каким-то больным. В ее глазах я угадываю удивление и полную неспособность что-либо понять в происходящем, как у существа, которому несправедливо угрожает неведомая опасность. И в моей памяти вдруг очень четко встает лицо Жана в полумаске темных очков – губы, утопленные в уголки рта, выпирающие скулы, как у фавна, подбородок, расколотый ямочкой пополам, и крепкая, но мягкая шея… Я вдруг снова четко вижу его таинственное безглазое лицо и жалею бедняжку Майю, потому что на этом мужском лице проступают все оттенки хитрости, грубоватая сила и одновременно слабость, но настолько соблазнительная, что с ней можно всего добиться, – одним словом, вне всякого сомнения, в этой паре он, а не она всегда одержит верх.
– Нам можно войти?
– Кому это «нам»?
– Нам!
Мелодичный голос, в котором я, однако, не узнаю красивого меццо-сопрано Майи. Ее голос звучит так, что все произносимые ею слова кажутся золотыми. Я отворяю дверь и вижу на пороге двоих мужчин – Массо и Жана. Фальцетом говорит Массо. Он то ли уже встал, то ли еще не ложился. Во всяком случае, Жан повстречал его на пляже, где он прогуливался вдоль моря по гальке, поражая встречных своим карикатурным обликом желчного муниципального чиновника. Серые лайковые перчатки, мягкая велюровая шляпа, небрежно повязанный галстук – все, что на нем, уж не знаю почему, выглядит крайне экстравагантно. К тому же, как меня заверил Жан, Массо только что пересек набережную, прилегающую к ней улицу и вестибюль гостиницы, украшенный гирляндой из водорослей, которую море выбросило на пляж. Он повесил эту гирлянду себе на шею, а теперь, стоя перед моим зеркалом, замотал вокруг шеи и шепотом, словно обращаясь к самому себе, произнес: