– Глядите-ка, Коломбина!
– Вы что, окончательно рехнулись, Массо? Немедленно снимите это. От вас разит сырыми мидиями.
– Одно из двух, – отвечает мне Массо. – Либо вы раба предрассудков, которые именуют модой, и я отворачиваюсь от вас, либо вы разрешаете мне ютиться в тени вашего сердца и обещаете мне то, что испытывает любая женщина, глядя на меня, а именно любовь, и тогда вас должен привести в восторг этот маленький каприз, пришедший мне в голову чудесным веселым утром. Либо… Но тогда я должен был бы сказать «одно из трех»… Что ж, начну сначала. Итак, одно из трех…
– Жан, вы не могли бы освободить его от этого украшения?
– Боюсь, что нет. Не знаю, в чем причина, но я чувствую себя бессильным перед Массо. Живи мы на другой стороне земного шара и будь я там королем, то объявил бы Массо святым, раздел догола и поставил под баобаб.
– Я однажды уже был святым, – холодно осадил его Массо. – От этого быстро устаешь. Гигиена святых на той стороне Земли оставляет желать лучшего. Верующие постоянно приносят святому дары – фрукты, рис с шафраном, баранину с рисом, сладкий рис. Неизбежно происходит растяжение желудка, и тогда теряется интерес к своей профессии.
Обычно я очень боюсь сумасшедших, но, как и Жан, я испытываю некоторую слабость к этому чудаку. Никогда нельзя понять, когда он говорит всерьез, а когда валяет дурака. Как-то Массо признался мне, что у него и вправду что-то не в порядке с головой, потому что каждую фразу, которую он произносит, он видит как бы написанной перед собой и поэтому не может не отмечать знаками пальца пунктуацию своей речи. Когда же он порой, как, например, только что, начинает говорить быстро и четко, без излишних грамматических завитков, то рассказывает только коротенькие истории, лишенные какого бы то ни было правдоподобия, но которые я всегда готова принять за подлинные. Майя ненавидит Массо, которого она не в состоянии ни соблазнить, ни понять. Она чувствует себя перед ним, как собака перед ощетинившимся ежиком.
– Майя идет за вами следом, Жан, или мы зайдем за ней по дороге?
– Ни то, ни другое, – отвечает Жан, машинально передвигая на туалетном столике мои щетки в серебряной оправе, чтобы они лежали симметрично. – Майя нездорова и не будет обедать с нами.
– Да что вы говорите? Я сейчас пойду…
Жан быстро поворачивается ко мне:
– Очень мило с вашей стороны, но идти к ней не надо. Она хочет спать. Она попросила, чтобы ей принесли в номер яйцо и чашку бульона.
Он не делает никаких усилий, чтобы я ему поверила. Он просто говорит, ни на чем не настаивая. Он хорошо выглядит, как выглядят брюнеты со смугловатой кожей. И он с обычной бесцеремонностью откупоривает по очереди все мои флаконы. Я тоже не настаиваю.
– Хорошо. Зайдем узнать, как она себя чувствует, на обратном пути. Пошли? Массо!.. Нашел время писать открытки!.. Массо!
– Всецело в вашем распоряжении, – говорит Массо. – В вашем… (он указывает на открытку, которую пишет) и в ее.
Я жду его не без раздражения. Я терпеть не могу, когда кто-то пишет за моим письменным столом и когда Жан открывает и нюхает все мои флаконы и коробки с пудрой. Я не люблю также, когда приходят в мою неубранную комнату, полную моих запахов, и указывают пальцем на прядь волос, выбившуюся у меня на затылке, или когда снимают нитку, прилипшую к моей юбке выше колена. У меня с недавних пор появилась страшная физическая нетерпимость, вполне объяснимая, но, наверно, не очень приятная в обращении с людьми, и я с трудом ее скрываю за фальшивым, так сказать, «рубаха-парнизмом».
К счастью, погода сегодня хорошая. В этих местах погода все заменяет, в том числе и любовное счастье, и является всегда готовой темой для разговоров.
– Каков денек, а? Жалко, что Майя… Говорят, что в Париже идет снег. Куда делся Массо?
– Вешает свои водоросли в гардероб… Закуску вам брать?
– Нет, сегодня не надо. Такая жара!
Я непроизвольно подставляю лицо солнечному лучу как бы для того, чтобы он меня поцеловал, и так же непроизвольно отворачиваюсь от него. «Когда мне будет лет тридцать пять – сорок», – говорила Майя… Когда она это говорила, я глядела на ее чистый лоб, гладкие виски, юную шею… Я отклоняю голову так, чтобы тень от полей моей шляпы упала мне на щеки, и кладу на скатерть свои ухоженные руки, теперь уже не натруженные ручками чемоданов и не испачканные гримом.
– Недурной бриллиант, – говорит Жан.
– Могли бы сказать: «Недурные руки», невежа!
– Конечно, мог бы, но комплимент насчет ваших рук может сделать любой. А вот в драгоценных камнях мало кто разбирается.
Я смеюсь, отмечая про себя, что я частенько бывала с Майей без Жана, но впервые, из-за отсутствия Майи, мы оказались с ним вдвоем – Жан и я.