— А чего испугалась-то? Ну заглянула домой, посмотрела, как там. Город-то на месте?
— Маркус, я в то же место попала. В то же время. Здесь — два с лишним года, а там — две минуты?
— Ну, не знаю, — пожал плечами Проводник. — Я твоего мира вовсе не знаю. Может статься, и так: тут год, там минута. А где-то, может, и наоборот. В Трехмирье быстрее, у тебя дома медленнее. Да ты успокойся, наоборот, радуйся, значит, там тебя еще никто не потерял, ни папа с мамой, ни друзья… Если год — минута, то лет через сто сходишь, покажешься на глаза и обратно, сюда, к нам. Сто минут — это ж всего-ничего.
— Может, мне померещилось?
— Может. А может, и нет. Вот чего я точно не знаю, это про миры, откуда вы приходите. Я бывал в таких… технических мирах, только там все равно есть магия. Называют ее наукой, а по сути — то же самое. Только грязно очень. Ну, успокойся, давай, а то я знаю одно славное средство приводить растерянных девочек в чувство.
— Не надо по физиономии!
— По физиономии? Ну, это совсем уж на крайний случай. У меня проще и эффективнее, а по физиономии как раз мне и может попасть. Короче, успокойся, а то поцелую.
— Очень страшно, — согласилась Лена. — Маркус, минута! Может, и правда две. Примерно столько я бы прошла за две минуты… Даже за угол еще не свернула. Второго знакомого уже встретила. Тоже странно: такая концентрация знакомых на таком пятачке…
— Ну а что пугает-то? Радуйся. Делиена, ну, приходи в себя. Знаешь, как еще может быть? Слышал я что-то такое краем уха… Чем дольше ты не посещаешь мир, тем меньше времени проходит. Может, через десять лет там пройдут те же две минуты. Кто знает? И надо ли гадать?
Шут, розовый с морозца, поплотнее закрыл дверь и с разлету шмякнулся на колени рядом с Маркусом, оттеснил того и тоже решил руки порастирать. Пальцы у него было совсем ледяные и влажные.
— Лучше за шиворот, — посоветовал Маркус, и шут не долго думая засунул руку Лене за шиворот. Она взвизгнула и вскочила, только сейчас сообразив, что красуется в одной ночной рубашке, хотя и такой… пуританской. Зато теплой. — Ну вот. Глаза осмысленные стали.
— Почему руки холодные?
— А снегом растерся, — безмятежно улыбнулся шут. — Бодрит! Он такой чудный… мягкий… И главное, в нем ночевать не надо! Хочешь, тебе принесу?
Он и ответа дожидаться не стал, схватил со стола миску и выскользнул за дверь. Маркус встал.
— А и правда, лицо снегом потрешь, лучше станет. Знаешь, в Гарате говорили, что первым снегом смываются страхи и неприятности.
— Не только в Гарате, — сообщил шут, ставя перед Леной миску. Снег лежал искристой горкой, такой белый, какого дома не бывает по определению. Мужчины перемигнулись. Маркус крепко-крепко взял Лену за плечи, а шут загреб горсть снега и начал тереть ей лицо и шею, роняя комочки за вырез рубашки. Лена заорала так, что почти немедленно примчались посол и Карис, а во дворе разгавкался Гару и принялся ломиться в дверь. Шут нагреб еще горсточку и начал тереть руки, приговаривая: — А вот чтоб все неприятности смыть, а вот чтоб все беды стереть, а вот чтоб всю боль убрать…
Посол смущенно отвел глаза, Карис тихонько выругался, а Лена вырвалась и нахлобучила миску на голову Маркусу, потому что шут предусмотрительно отскочил. Маркус тоже заорал, собрал все, что оказалось на его макушке и мстительно засунул Лене за пазуху. И тут ворвался Гару, готовый грызть и кусать врагов… А врагов не обнаружилось. Пес озадаченно осмотрелся, рысцой подбежал к Лене, отчаянно размахивая хвостом, и полез лизаться.
Ни разу за последний год Лене не было и наполовину так хорошо. Они с Гару удалились в ее комнату, Лена почистила зубы, причесалась и в честь морозца надела серое шерстяное платье. Пса это почему-то привело в восторг, он начал сказать и радостно носиться по комнате, делая очень высокие прыжки, потому что разогнаться было негде: три прыжка туда, три обратно. Однако он смел стул, все, что стояло на туалетном столике, схватил зубами небрежно брошенную на кровать рубашку и начал швырять ее вверх, снова ловил и снова швырял, пока Лена не шлепнула по лохматой заднице полотенцем. Гару сразу присмирел, рубашку выплюнул и превратился в благовоспитанную собачку. Теперь придется стирать. Лена вытянула Гару поперек спины этой самой рубашкой, и пес ужасно обрадовался. Он всегда решал, что с ним играют, если ему не делали по-настоящему больно, вот с Маркусом этот номер не проходил… В конце концов, опасаясь, как бы этот лохматый тайфун не устроил тут необратимых разрушений, Лена вытолкала его за дверь и начала собирать разбросанное. Передвигаясь на четвереньках, она столкнулась лбом с шутом, который полз навстречу и, прихрамывая на левую руку, собирал рассыпавшиеся дамские штучки. Он сел и протянул ей правую руку:
— Вот. Красивая вещь. По-настоящему. Милит подарил?
Это была застежка для плаща.
— Милит.
— Хорошо, — одобрил шут, — к тому же ты любишь растительные мотивы. А у меня тоже есть подарок, конечно, не такой шикарный… Можно?
Не дожидаясь ответа, он вскочил, умчался и вернулся со своим мешком, снова уселся рядом с Леной на полу и начал рыться внутри.
— Вот.
Это тоже была ветка: незатейливая, простенькая, с крохотными листочками золотая брошка. Когда-то Лена просто мечтала о такой — увидела у учительницы в школе и все, брошка даже по ночам снилась, а потом, когда проблемы с дамскими побрякушками стали зависеть только от толщины кошелька, даже побегала по ювелирным, искала, но так и не нашла. У нее даже слезы на глаза навернулись. Шут ждал так напряженно — ну как же, у эльфа роскошная, а тут я с этакой банальностью… Дурак, набитый опилками.
Лена приколола ее к платью. Шут просиял. Ой и дурак же…
— Где ты ее взял?
Он опустил глаза.
— Ну, в общем… В общем, стащил. Лена, погоди ругаться! Он мне за кинжал дал втрое меньше, чем он стоил, так что он мне еще и должен остался. Сама же понимаешь, торговцы — они такие, если видят, что тебе деваться все равно некуда, обязательно нагреют.
— А почему тебе некуда было деваться?
— Штраф надо было заплатить, — неохотно признал шут. — Или два дня у позорного столба. А у меня все ж эльфийский кинжал был, он дорогой. Ну я и подумал… Конечно, подарок и все такое, но чем толпе на радость…
— На штраф-то хватило?
— На штраф хватило. — Шут потянулся к ней, обнял, потерся щекой. — Вижу, что тебе по душе. Можно, я не буду рассказывать, за что надо было платить штраф?
— Напился и набуянил, — улыбнулась Лена. — Стекла бил или стулья в трактире ломал.
Шут уткнулся лицом ей в плечо, но ничего не сказал. Значит, что-то другое. Хуже.
— Ты вообще не должен мне ничего рассказывать, — сказала Лена. — Каждый имеет право на свои тайны. Что захочешь, то и скажешь. Ничего не захочешь — ничего не скажешь.
— Какие там тайны, — пробурчал шут в плечо. — Стыдно просто. В юности столько глупостей не делал. Ты не сердишься, что я брошку украл? Он мне правда втрое меньше за кинжал дал, жаба такая. Ну я и прихватил…
— Не сержусь. Думаю, это не единственное, что ты воровал.
— Не единственное. Еду таскал, когда денег не было.
— Ловили?
— Бывало. Но в основном нет, я все-таки бегаю, как эльф. Сразу признаю: если ловили — били. Иногда больно, но больше так, для острастки. Даже не отбирали, заставляли отрабатывать. Знаешь, за еду сильно не бьют. Посмотрят — худой, голодный, ну, вилы в руки — и хлев чистить. Потом еще могут молока налить или хлеба с собой дадут. Накостыляют маленько, не без того, но так, не всерьез. Лишний раз убедился, что люди у нас не злые. Правда…
— С пола встаньте, — скомандовал Маркус. — Холодно же, застудите себе… что-нибудь. Вы завтракать будете или любовью сыты?
— Завтракать мы будем, — рассудительно сказал шут. — И с пола встанем. Только все остальное найдем.
Он встал на четвереньки и засунулся под кровать. Пыли там, наверное… хотя нет, позавчера подметала.
— Ой, чего я нашел! — гулко закричал шут и неторопливо выпятился из-под кровати. Надо было видеть, с каким выражением лица Маркус смотрел на его тощий зад, но все-таки удержался, не пнул и не шлепнул, зато Лену насмешил. Маркус рывком поднял ее с пола и строго покачал головой. Да, заполучить какую-нибудь женскую болезнь только и не хватало.