— Да ничего с ними не случится, — удивился Гарвин. — Переживут. Мужчины они или нет?
— Они мужчины. А ты не будешь, если продолжишь меня доставать, — пообещала Лена, вызвав такой взрыв хохота, что растерялась. Удачно пошутила на эльфийский лад? А чего ж тогда посол слезы утирает? И Карис даже икать начал от смеха. Кайл обессиленно привалился к стене, чуть ли не всхлипывая. Хохотал Лиасс, невольно хватаясь за грудь, хохотал даже вечно суровый Кавен, что уж говорить о Милите. Гарвин смеялся тоже, но скорее потому, что не смеяться было нельзя, а взгляд у него был такой… озабоченный. Лена догадалась: ему очень не хочется, чтоб об этой незатейливой шутке узнали остальные. Наверное, все-таки это что-то особенное у них, иначе чего б так веселиться? Лена пожала плечами (они даже застонали) и отправилась к своим. Оба крепко спали, Маркус даже не похрапывал, а шут явно видел тревожные сны: лицо странно подергивалось. Ариана ободряюще улыбнулась.
— Ну что там с малышом? Тайное заклятие?
— Наверное. Я в этом не разбираюсь. Ты же не думала, что Кайл сознательно может причинить Владыке вред?
— Ни один из наших эльфов не сможет, — пожала плечами Ариана. — Королю мы дали истинную клятву вслух, а клятву Владыке каждый дал в своем сердце. Это вмешательство извне. Хотя я и правда не представляю себе, как эльф может стрелять во Владыку…
— А эльфа допросили?
— Конечно. Некромант. Не из этого мира. Даже допрос мага не понадобился, когда он узнал, что отец — Владыка. Был потрясен. Все рассказал — только проку нет. Он не знает, кто этот эльф. Сильнейший маг. Магия неясного ему уровня. Что-то необычное.
— Что с ним будет?
— Мужчины решат. Эльфы не убивают друг друга… но есть и иные способы наказания. Например, лишить магии. Совсем. Кольцу это по силам.
— Почему решают только мужчины?
— Потому что я не хочу решать, — удивилась Ариана. — А кроме меня в совете нет других женщин. Так уж получилось. Мы все равны и свободны и подчиняемся решениям совета только потому, что в совете достойнейшие. У нас не так, как у людей. Совсем не так. Ты волнуешься за полукровку? Почему?
— Плохие сны.
Ариана на минуту вышла и вернулась уже с Гарвином.
— Посмотри его сон, брат.
Лена не успела ничего сказать. Гарвин взял шута за руку. Тот дернулся, словно от боли, скривились губы — и тут же успокоился, даже дышать стал ровнее, расслабилось лицо…
— Воспоминания, похоже, — констатировал Гарвин. — Обычный плохой сон. Я недостаточно хорошо его усыпил. Он был особенно возбужден, я этого не учел. Вообще, у него удивительно яркие и логичные сны. Знаете, без этой неразберихи, которая обычно снится. Аиллена, все хорошо.
— Если даже ты сто раз повторишь «все хорошо», я в это не поверю, — проворчала Лена. — Вон как сердце неровно бьется.
Гарвин открыл было рот, но промолчал. Что ж такого особенного она сказала? Лена села на край кровати, взяла шута за руку. Пальцы были холодные. Гарвин примостился на стульчике рядом с туалетным столиком, взял успокоительный амулет и рассеянно его погладил.
— Крепко ты меня приложила. Спасибо хоть не при всех.
— Пожалуйста. Ты умеешь видеть чужие сны?
— Умею, — вздохнул Гарвин. — Я много что умею, Све… прости, Аиллена. Ты держишь его за руку — и у вас одна аура. Ты отойдешь, и у него появится своя. Очень сложная у него аура. Я не видел подобной, понимаешь? Обычно преобладает какой-то один цвет или пара близких. Голубой и серый. Цвет травы и цвет листьев. Не бывает, чтоб и алый, и чисто-белый, и черный. Одновременно. А у него — так. Да еще и переменчивая.
— И что это означает?
— Если б я знал… А твою я почти не вижу. Очень смутно. Только знаю, что она не светлая, как у всех Странниц, а яркая.
— Ты думаешь, я знаю, что значит светлая аура или яркая?
— Совсем? — удивился Гарвин. — Извини, не думал. Яркие краски — яркие чувства. Или яркая личность. У Владыки очень яркая аура. И у тебя. Владыка не страдает яркими чувствами, ты… прости, не яркая личность. Аура не неизменна, Аиллена.
— А у тебя какая?
— Не знаю. Вот свою видеть не дано даже Владыке. Ты неспокойна, Аиллена. Почему? Потому что они чувствуют себя не лучшим образом?
— Да. И они, и Кайл. Почему тебя это так удивляет?
Гарвин покачал головой, чуть склонив ее набок. Впервые, пожалуй, Лена видела, чтобы светло-голубые глаза… очень светло-голубые… не казались неприятными. Может, за счет этих непонятных эльфийских крапинок? Ведь у Кайла глаза действительно цвета речной воды: зеленовато-серовато-голубоватые и совершенно прозрачные, а крапинки — словно камешки на дне. Мультяшная красота.
— Удивляет, — признался Гарвин. — Потому что я еще не встречал женщины, которая бы так переживала по поводу сущей ерунды. Никаких последствий, никакой опасности — то есть никакого повода для переживаний.
— Переживать можно, только если угрожает смерть? — осведомилась Лена.
— Зачем? Зачем вообще переживать? Ты помогаешь им, как можешь, завариваешь травы, поишь водой, переодеваешь. От того, что ты тут умирала от сочувствия, им не было легче, а тебе было хуже. Зачем?
Лена растерялась так, что молча смотрела на него. Он не шутил. Кайла допрашивал маг — а Ариана не переживала? Гарвин терпеливо ждал, и тогда Лена спросила:
— Твою внучку скормили собакам — тебе не было больно? Ты не переживал?
— Сравнила, — неровно усмехнулся эльф. — Я еще понимал, когда полукровка получил стрелу в грудь. Но сейчас-то что? Простудится он, кашлять будет — тоже станешь волноваться? Живот прихватит — станешь переживать?
— Стану. Я ничего особенного в этом не вижу, Гарвин. Всегда волнуешься за того, кого любишь, даже если ему не очень больно и завтра он поправится. Я и за тебя стану волноваться, если ты заболеешь или будешь ранен.
— Зачем? Разве от этого что-то изменится? Рана заживет или болезнь пройдет? Да, твои желания могут воплотиться в жизнь, но ты ведь этого раньше не знала, а все равно переживала? Что ж с тобой будет, когда полукровка умрет?
— Гарвин, ты хочешь сказать, что у эльфов это не принято?
— Что значит — не принято? Просто этого нет. Мне иногда кажется, что мы и живем дольше, потому что принимаем жизнь, а вы с ней постоянно воюете, боретесь, тратитесь на бесполезные чувства. Погоди! Мы тоже умеем любить и ненавидеть. Я любил свою семью, Ариана любила своего мужа, Милит любил дочку… Но разве жизнь остановилась, когда убили мужа Арианы или мою жену? Я помню ее и буду помнить всегда, она была… она была хорошая. Только я не понимаю, зачем так убиваться, как иногда убиваются люди. Это не вернет умерших.
— Однажды у тебя убили брата. И ты изменился.
— Однажды у меня казнили брата, — уточнил Гарвин. — Я его очень любил. Он был смешной и немножко наивный, вроде Кайла, только вспыльчивый, как Милит. Да, я изменился. Только не потому, что сочувствовал брату. Я видел, как он умирал, Аиллена. Знал, что я буду следующим, а потом казнят моего отца. Меня изменило не сострадание, а ненависть к тем, кто убивает.
— А твой отец чувствовал то же, что и твой брат. Чувствовал вместе с ним.
— Он Владыка, — горько усмехнулся Гарвин, — а я некромант. Аиллена, я не сужу. Я вообще заговорил об этом… потому что мне показалось, что я могу поговорить с тобой.
— Можешь, конечно. Но ответь сам себе, почему тебе так показалось?
— Мне показалось, что ты относишься ко мне, как к другу.
— Это тебя тоже удивляет?
— Больше всего.
Он вдруг принял совершенно человеческую позу, потеряв гордую эльфийскую осанку: облокотился на колени, ссутулился, опустил голову.
— Ты мешаешь мне ненавидеть людей. И жизнь теряет смысл.
— Разве смысл жизни в ненависти?
— Моей — да.
— Получается, что ты чувствуешь гораздо сильнее других эльфов. А меня в этом упрекаешь.
— Не упрекаю. Хочу понять.
Беспокойно задвигался шут, забормотал что-то, застонал, дернулся, словно пытаясь высвободиться. Гарвин, не вставая, вырвал его из сна. Шут широко открыл глаза, судорожно вздохнул, вскинулся и только потом сообразил, где он находится.