— Да вроде неплохая тетка, — вдруг засмеялся шут. — Может, они ее и подослали. Может, подослали потому, что она давненько с этим своим путешествует. Вроде как вы должны друг друга понять. Она в него, как мне показалось, влюблена.
— А он?
— Лена, — укоризненно протянул шут, снова ее обнимая. — Нельзя ж так не разбираться в людях… А он ей пользуется. Так что та Странница была не так уж и неправа. Впрочем, если…
— Она это понимает.
— Ну, значит, устраивает. Понравился красавец?
— Ничуть.
Шут поцеловал ее в макушку.
— Все-таки ты людей чувствуешь, даже если не разбираешься. В основном.
— Что в нем не понравилось тебе?
— Неискренность. Гладкость. Забыл, как ты называешь нелюбовь к тем, кто от тебя отличается. Ксеро…
— Ксенофобия. Правильно. Он не любит эльфов.
— Нет, — тихонько засмеялся шут, — он ненавидит эльфов. Так же страстно, как ненавидел людей Гарвин, пока с тобой не познакомился. Я, Лена, очень остро чувствую, когда меня ненавидят. С раннего детства. Опыт большой…
— Ты же…
— Полукровка. Не то чтоб он это понял, он просто это знал. Думаю, она с ним всем делится. Ну, вряд ли всем, она не слепая, но многим. И меня наверняка называла полукровкой. Такие типы как раз полукровок больше всего и ненавидят. Считают ошибкой природы. Все равно, от любви полукровка родился на свет или от насилия. У Маркуса руки чесались его заколоть. Заранее. Как ты говоришь — пре…? никак не могу запомнить твои словечки.
— Все ты можешь запомнить, если считаешь нужным. Превентивно. А я не заметила.
— Считаешь, Маркус умеет прикидываться хуже, чем какой-то проходимец? Он и Карису не глянулся. Аура, говорит, совсем плохая. Вообще, дурак он, этот Фар. Среди магов стоит вести себя естественно. Можно лицо сделать, но нельзя сделать ауру. Насколько я знаю…
— Всякий маг ее видит?
— Не всякий, конечно. Но уж Владыка — точно. Карис тоже нередко видит… собственно, сейчас редко не видит, — улыбнулся он. — И счастлив от своих возможностей. Карису всегда было ужасно обидно, что он может сделать так мало полезного.
— Карис хороший.
— Нет. Карис очень хороший, — поправил шут. — Может, лучший из тех, кого я знал раньше.
— А почему же ты тогда говорил, что до Маркуса у тебя не было друзей?
Шут вдруг отпустил ее, сел на кровать и посмотрел снизу несчастными глазами.
— Наверное, я слишком требовательный, — грустно сказал он. — То Родагом недоволен, то Карисом…
— Есть чем?
— Не знаю. Мелочь. Пустяк. Наверное, нечем. Только понимаешь, чтобы быть очень-очень-очень хорошим, вовсе необязательно быть моим другом, правда?
— Рассказывай, — потребовала Лена, — а заодно расстегни мне платье.
— Как я могу что-то рассказывать за таким ответственным занятием? — проворчал шут. — И вообще думать о чем-то другом?
— А рассказывать, когда я буду корячиться, расстегивая сто пуговиц на спине, тебе будет легко и приятно, — согласилась Лена, — глядя на мои мучения-то. Ладно, быстренько расстегни, потом рассказывай.
Вместо того чтоб заняться подставленными пуговицами, шут снова обнял ее и ткнулся носом в волосы.
— Я придира. Наверное, ищу совершенства. Знаю, что глупо, но мне и правда мешают всякие мелочи. Совершенно несущественные. Когда меня приговорили, то казнь назначили через сутки. Чтоб проникся и осознал. Время на размышления и все такое. Сутки эти, как и предыдущие, я, естественно, провел в крепости. И естественно, не кормили. А я, ты замечала, поесть люблю… ну, как всякий нестарый и здоровый мужчина.
— А почему не кормили? Из принципа?
— А кормят только заключенных. Арестантов. Я ж там временно был. Так что никаких принципов, просто никому в голову не пришло. Ну и Карис меня навестил, ворчал, высказал все, что он обо мне думает, переживал за меня и так далее… Только вот кусок хлеба принести не подумал. Знаешь, я не то чтоб обиделся, не мальчик, чтобы обижаться… Просто… Вот Маркус бы мне, может, просто по шее надавал как следует, но еды бы принес. Это не запрещено — кормить арестантов. Карис просто не подумал. А друг бы подумал. Мне кажется. Глупо, да?
— Глуповато, — согласилась Лена. — Все или ничего?
— Почему — ничего? Я Кариса люблю. Он и правда очень хороший. Ну как тебе объяснить? Вот есть у тебя два друга — Маркус и Гарвин… Или Маркус и Карис… По-разному ведь?
— У меня проблем с друзьями никогда не было.
— А потому что у тебя не было к ним таких требований, — уныло пробормотал шут. — Пустяк ведь, а мне помешал…
— А то, что он там хорошую видимость и слышимость обеспечивал, тебе не мешало?
— Нет, а должно было? Ой, Лена, это ж его работа, он не мог этого не делать. Он ведь тоже присягал на верность королю. К тому же… Это не было никакой несправедливостью. Ну, казнь-то. К тому же она ненастоящая. Меня ж не вешали. По-хорошему, Родаг должен был это сделать на полгода раньше, а он терпел да еще и меня выгораживал. Я ведь так и не понимаю, что такое со мной было. Конечно, можно сказать, что я тебя ждал, только ведь чепуха. Не ждал. Даже в голову не приходило. Что-то меня переполняло. Недовольство. Собой, своим делом. Не понимал, зачем я живу вообще.
— А теперь тебе ясно, зачем ты живешь, — съехидничала Лена, — пуговки мне расстегивать и пряники добывать.
— Уж и не знаю. Только теперь у меня нет ощущения, что я себя потерял. Смысл моей жизни — ты. Может, у тебя великое будущее и я тебе на что-то дельное сгожусь, кроме как пуговки расстегивать, только мне все равно. Великое или невеликое. Свершения какие-то или обыденная жизнь здесь или где-то в другом месте.
— Врешь, — с удовольствием сказала Лена, — но даже не осознаешь, что врешь. Просидим еще пять лет здесь, и ты с тоски на стены полезешь. Следом за Маркусом. Так что, я думаю, нам придется попутешествовать. По Сайбии или по каким другим местам, но обязательно придется. Тогда у вас будет хотя бы иллюзия дела.
— Что такое иллюзия?
— А вот как раз то, что будет. Кажущаяся полезность.
— Кажущаяся? — удивился шут. — Почему кажущаяся? Уж тебе-то мы всяко будем полезны. Лена, я не знаю… Сам понимаю, со стороны выглядит даже смешно. Но я не только хочу быть с тобой, я должен быть с тобой. Уверен в этом. Не знаю, откуда у меня эта уверенность… и знать не хочу.
— Я ж тебя и не гоню. Наоборот. Попробуй только уйти.
— Я уже попробовал, — горько сказал шут, — и вычеркнул целый год из жизни. И… наверное, что-то у тебя есть впереди очень важное. Иначе не было бы вокруг тебя таких… Ладно, мы с Маркусом обычные люди, но ты посмотри — Милит, Гарвин, Ариана… Да и Владыка… Вон даже дракон.
— Ты мне платье расстегнешь или нет? — спросила Лена, очень не любившая намеки на свое великое будущее, в которое она не верила ни на грош. — Я устала, хочу лечь, и если не поможешь, так в платье и лягу. И помну его. А тебя утром заставлю гладить.
Шут засмеялся и начал расстегивать мелкие пуговки, попутно целуя освобождающиеся от платья места. Было щекотно. Что интересно, никаких активных действий он не предпринимал, чувствуя, что Лена действительно очень устала и хочет спать, и за это она была ему благодарна. Милита ведь ничего не останавливало, а шут был трогательно деликатен и не так чтоб очень учитывал собственные желания. Он лег рядом, обнял — у них просто выработалась привычка спать обнявшись, погладил волосы и начал мурлыкать в ухо самую настоящую колыбельную…
Странница прожила в лагере почти неделю, расспрашивала эльфов и немногочисленных людей — Кариса, посла да гвардейцев, с интересом наблюдала, как Лена составляет сложное лекарство для немолодого эльфа, страдавшего от жестоких желудочных колик — результата незалеченного ранения, а потом перевязывает мальчишку, случайно задевшего кусок раскаленного металла в отцовской кузнице. Она никому не надоедала, зато доварила суп для холостяков, потому что у эльфийки, которая этим занималась, начались схватки и ее принесли в больничную палатку, где торчала одна Лена, в жизни не видевшая родов даже по телевизору. Слава богу, прибежал лекарь, и Лена ему только помогала, умирая от ужаса и втайне радуясь, что ей через такое пройти не довелось. Роды вроде были нормальными, в перерывах между схватками роженица еще и поддразнивала бледную от ужаса Лену (у нее это был уже третий ребенок), а лекарь, гад такой, умышленно отошел, когда малыш решил, что ему пора на воздух, и приняла его именно Лена. Как вообще можно рожать в таком холодном месте — ладно, мамаша, но ребенка-то стоило бы и пожалеть…