— Я вам могу сказать кое-что, — произнесла она в нос, — это будет, ну… ответ на ваш вопрос… Ну, то, что вас так волнует… Но если у вас тут же появится новый вопрос, я точно на него отвечать не стану. Всего я вам говорить не буду.
— Ты мне хочешь сказать правду, но не всю правду? — усмехнулся Корней.
— Ну, наверное, так, — повернула к нему лицо Вика, — да, пожалуй…
— Согласен, — быстро кивнул Корней.
— Тогда деньги дайте.
Корней чуть помедлил, потом протянул ей купюру. Вика мельком взглянула на Б. Франклина, сложила бумажку пополам и отправила ее в глубинное тайное отделение рюкзака. Потом потянула носом и произнесла, глядя мимо Корнея:
— Наркота тут вообще ни при чем. Можете не париться. Она заплатила эти деньги мне, чтобы я не рассказывала никому то, что я про нее случайно узнала. Вот… Наркотиками или еще чем таким тут даже не пахнет. Это я повторяю… А то, что я узнала, я обещала не рассказывать никому. Ну, и вам, значит. И я свое слово держу.
Корней сжал челюсти.
— А ты думаешь, я этого не знаю?
— Может, и знаете. — Вика почти весело и даже как-то облегченно ухмыльнулась. — Даже скорей всего. Но от меня вы все равно этого не услышите.
Корней секунду подумал.
— Это хорошо, что ты держишь слово. А вот как это с другой стороны… Вы вроде подруги были. Хорошо ли это — подругу шантажировать? А если б у тебя кто-нибудь так же вымогал деньги?
— Я ее не шантажировала. — Вика сжала рот, бросила короткий раздраженный взгляд. — Я даже не заикнулась об этом, она мне сама предложила… А я, может, и так бы никому… Ну ладно, все.
Она встала с лавочки, подхватила рюкзак и двинулась к ступенькам подъезда. Корней лихорадочно обдумывал финальную фразу. Он чувствовал, что она должна быть.
— Я вижу, на твое слово можно положиться, — улыбнулся он, когда школьница уже открывала дверь.
Вика напоследок стрельнула в его сторону холодными глазами.
17
Выруливая из глубины двора на Челябинскую, он еще колебался, заезжать ли домой. Третья встреча была намечена на семь вечера. Можно было еще успеть в офис, пообедать там и даже кое над чем поработать. Два недописанных, не доведенных до конца текста ждали его, подремывали каждый в своем файле, в глубине новенького компьютера.
Корней плюнул на них и завернул к дому. В нем бродило и переливалось, не находя выхода, тягостное, тревожное чувство, то есть сейчас оно, пожалуй, более всего казалось болезненной досадой: ему было недоступно какое-то куцее, зловредное знание, которое оказалось доступно хитрой подловатой двоечнице. Знание таило в себе опасность, но он был совершенно бессилен. Поговорить начистоту с Ингой? Он не мог даже представить себе этот возможный разоблачительный разговор. На что он будет ссылаться? И что будет, если она начнет сухо и спокойно все отрицать? Он с такими случаями сталкивался. Лет пятнадцать назад, когда работал следователем прокуратуры.
Дома никого не было. Он угодил в тот промежуток времени, который для себя иногда именовал «пересменок». Инга еще не вернулась из больницы. Майя, уже вернувшись из школы, наскоро поела и, судя по всему, умотала к подружке. Желая сразу же внести ясность, Корней, погрузившись в кресло, сделал два коротких звонка со своего мобильного. Майя действительно оказалась у Анжелы. Она поговорила с ним с непривычной приветливостью, испросила разрешение побыть в гостях до пяти. Раньше ничего подобного не испрашивала.
Он вышел на балкон, некоторое время наблюдал за колыханием зеленой, уже желтеющей участками массы лесопарка. Потом быстро вернулся в холл, прихватив по пути табурет.
Тщательно упакованный в газету рулон, извлеченный с антресолей, оказался на ощупь шершавым от пыли. Корней, морщась, обтер его влажной тряпкой, отбросил ее и стал аккуратно подрезать ножом полоски скотча. Под тремя слоями газетной бумаги оказался свернутый рулон ватмана. Корней, волнуясь, развернул на столе лист. Удерживая противоположные углы, прижал их тяжелой пепельницей и пустой вазой. И замер.
Перед ним был исполненный акварелью портрет обнаженной женщины. Женщина лежала на боку, спиной к зрителю, и, опираясь на локоть, рассматривала себя в большое круглое зеркало, которое удерживал перед ней пузатый херувимчик с золочеными крылышками. Пораженный некоей неясной ассоциацией, ощущением того, что видит что-то хорошо знакомое, Корней сообразил, что перед ним, пожалуй, воспроизведение какого-то классического полотна. Когда понял, стал вспоминать, какого именно. Первое подозрение пало, само собой, на Рубенса. Полновесность женского тела на картине рождала эту привычную ассоциацию. Впрочем, Велес тут же и усомнился: рубенсовские тетки были все же пышнее и в чем-то даже грубее. Но, в конце концов, вопрос об оригинале был не слишком важен.