Корней все хотел сосредоточиться, поразмышлять. Планируемые посиделки на кружке при церкви, обещавшие еще аж год ежесубботних посещений, как-то выходили за контур привычных задач. Вот если б сразу… Он исполнил бы с готовностью все надлежащие церемонии. Чего уж там. И сразу мог бы поставить перед Ингой вопрос. Ему почему-то казалось, что ее реакция внесет какую-то ясность. Какую ясность? А если она откажется? И что его вообще побуждало тянуться со странной надеждой к религии и к таинствам, хотя, в сущности, в душе он вовсе не переживал прилива неофитской веры? Скептичный разум легко громоздил ухмылистые «против», благодушно посмеиваясь над унылыми «за».
Например, Корней мог с некоторой грустью признать, что за четыре с лишним года безмятежных общений с женой ему не удалось обнаружить общих интересов сколь-нибудь интеллектуального свойства. Не говоря уж о чем-то духовном. Инга, между прочим, почти ничего не читала. Даже бульварный детектив успешно погружал ее в сон.
Еще он неожиданно вспомнил, что она легко и с удовольствием может выпить грамм двести — триста коньяка или виски, не обнаруживая явных признаков опьянения. Но, перейдя заветную, непредсказуемую грань, становится слегка опасной — в том смысле, что начинает много смеяться и принимает развязный тон. Подвыпив, она легко и весело говорила непристойности, могла некстати затеять любовную игру. Вполне возможно, в захмелевшей Инге проявлялся некий недостаток воспитания, некая изначальная природная непосредственность. Но нельзя сказать, что Корнею это доставляло серьезное беспокойство. Вопреки всем очевидным разницам — в интересах, образовании, воспитании, — ему было с женой хорошо. Всемирная история браков пополнилась еще одним вариантом вопиющего господства телесного над душевным. Хотя, может быть, первое прокладывало путь второму. Вряд ли такая гармония была бы возможна, если бы не готовность Инги мягко подстраиваться и окутывать заботой. В основном она была вкрадчиво-покладиста.
24
Он бы еще обдумал свое положение, но Инга настойчиво льнула к нему, выказывая признаки возбуждения. Сбивала с мысли. Правда, переход к более активным действиям был противопоказан по моральным соображениям. Уж слишком часто Майя покидала свою комнату, шаркая тапочками в холле и хлопая дверцей холодильника. Дважды заглядывала к ним в комнату — то в поисках любимого нежно-розового халата, то в надежде обнаружить маникюрные ножницы.
Инга в конце концов своего не упустила. Пусть и без особых прелюдий. Обычной дополнительной наградой ей и Корнею было легкое одновременное засыпание.
Пробуждение вышло резким, пугающим. Сначала в сон Корнею проник глухой стук. Он открыл глаза. На пороге комнаты стояла Майя в пижаме. Она молчала и как-то странно тянула носом, но через мгновение он понял, что она почти беззвучно рыдает. Рядом пружинисто поднялась Инга. Одним движением накинула халат и, ухватив за плечи Майю, повлекла ее из комнаты. Громким шепотом бросила на ходу:
— Лежи, не вставай!
Корней хотел возразить. Перед тем как крепко прикрыть дверь, Инга еще раз обернулась и сказала мягко, но внушительно:
— Я сама! Тебе не нужно!
Некоторое время он ждал, бродил по комнате, присаживался на постель, снова вставал, прислушивался. Слышны был в основном плач Майи и неразборчивое шелестение Инги. Они гремели чем-то в ванной, шумела вода. Потом, похоже, переместились в Майину комнату, и снова успокаивающе бормотала Инга.
Можно было решиться вторгнуться, поинтересоваться причиной. Но его удерживал какой-то глубинный дремучий запрет. Было около шести утра.
Он побродил еще от окна к двери, лег, задремал и открыл глаза, когда рядом уже была Инга.
— Что случилось-то? — сипло спросил он.
Инга вздохнула.
— Есть некоторые проблемы с месячными, — сказала она после паузы, — и тут еще сон ей дурной приснился… Ну, бывает… У девочек-подростков бывает…
Корней повернулся на правый бок, лицом к ней.
— Ты же вроде говорила, что у нее в этом плане все нормально… В феврале вроде началось, да? Ты ей все объяснила…
— Ну да, да, — Инга покивала, глядя блестящими глазами в потолок, облизнула губы, — но бывают же сбои… Всякое бывает.
Голос ее звучал ровно. Но Корнею показалось, что в ее лице, в уголках губ, глаз, в переносье затаилась тень подавленной горести. Несколько минут он молчал. Видно было, что Инга не сможет уснуть, что она тяготится пережитым волнением. Корней решил, что назрел момент для скромной порции откровенности: