А утром темный плотный ужас, как водится, уходил, отступал, и Корней, бреясь в ванной и вдыхая запах кофе, посматривал краем глаза на снующую в кухню и из кухни Ингу. Она на ходу улыбалась.
В ноябре дважды виделся с Антоном. Один раз они просто обменивались впечатлениями, сидя в кафе, а спустя неделю Велес заехал к сыщику в контору.
Это был предпоследний день месяца. На сей раз записи, хранимые черной клеенчатой тетрадью, он читал сам. Антон в соседней комнате, там, где обычно принимал клиентов, участвовал в долгих телефонных разборках, а Велес сидел в его кабинете за столом, медленно листал грязноватые страницы. Непосредственное знакомство с источником не ослабило, но и не усилило его страхов. Тексты Уразова напоминали бессвязный дневник не слишком здорового человека. Многие фразы были не закончены, на двух или трех страницах вместо записей громоздились странные схемы с пустыми квадратами и стрелками, смахивающие на планы эвакуации сотрудников при пожаре. Сыщик признался, что смысл рисунков пока не разгадал. Шестилетние наблюдения за жизнью жены и падчерицы состояли главным образом из отрывочных замечаний автора и никогда не строились на свидетельствах других лиц. Перепроверить эти впечатления, вообще любой факт из этой коллекции, было не у кого. Получалось, что самым неопровержимым фактом в данной истории оставался факт смерти самого Уразова. Смерти вполне банальной, если только не увязывать ее с солнечным ноябрьским днем в кипрских горах и вспышкой гнева у бывшей жены.
Сыщик, покончив с телефонными дрязгами, вернулся из соседней комнаты и уселся напротив Корнея — по другую сторону письменного стола. Несколько минут безмолвно следил, как Корней машинально разглаживает страницы, вглядывается в строчки. В тетради было много коротких, рваных фраз. Но попадались и долгие, не слишком внятные отрывки. В один из них Велес вчитывался с особым вниманием. Тут Уразов вроде бы цитировал саму Ингу и, комментируя ее, выдавал собственный испуг. Корней в связи с этим припоминал давний разговор с падчерицей о том, что такой испуг Инга могла вызвать сознательно. Уразов записывал: «…2 июня. Вечером. Стоит на балконе, лицом к лесу, укрыв глаза ладонью. Бормочет. Я ее спрашиваю: „Ты кому молишься?“ Она говорит: „Тебе не понять“. Я: „А молитва о чем? Прочти“. Она: „Это не молитва. Просто повторяю завет, по-русски смешно звучит — как стихи“. Усмехалась: говорила, что стихи легче запомнить. Может, специально — чтоб я потом записал? Спрашиваю: „Что за завет?“ Она: „Это то, что будет“. Я говорю: „Значит, гадаешь, тогда мне погадай“. Она: „Я тебе не цыганка. Я сама ничего не выдумываю“. Прочитала скороговоркой. Ничего не понял. Спрашиваю: „А о ком это?“ Она говорит: „О моей дочери, которая должна родиться…“»
Сыщик бесшумно обогнул угол стола и встал над погруженным в чтение Велесом. Бросив сверху взгляд в текст, тихо спросил:
— Это отрывок, где она ему читает предсказание? Да, любопытно.
Велес пожал плечами. Он дошел до фразы: «Она спрашивает: „А почему тебе интересно? Больше повторять не буду“. Но прочла… Запомнил кусками».
Дальше фразы выстраивались в неровные столбцы, передающие стихотворные строки.
Корней оторвал взгляд от страницы, потер лоб.
— Хрень какая-то… Вроде заклинания что-то, да? Это она о будущей дочери? О нашей дочери, да?
— Ну да, — подтвердил Антон, заглядывая через плечо Корнея, — о ней… Это запись семилетней давности. Где-то тут у него сказано, что дочка должна получиться покруче мамы. Ее богиня сильней любит. Так вот… Вам-то она об этой Асте больше ничего не говорила?
— Ничего. — Корней потеребил страницу. — Все же как-то это странно и диковато… Выходит — достаточно ей обозлиться на кого-то, и ему сразу крышка? Я все же не могу… не могу представить…
— Чего представить?
— Ну, сам механизм, что ли… Что, собственно, приводит к смерти человека, на которого обрушивается кара?