— Вы наблюдательны, Эмма, — произнес Корней, глядя в стену, — моя жена беременна, на девятом месяце.
— Ой, Корней, я… не знала, — изумилась Эмма, — я допускаю, что сказала сейчас чудовищную глупость… Боже мой! Просто мне запомнилось, что он ее поцеловал. Я ведь действительно не знаю, зачем они встречались…
— Ничего, Эмма, все нормально. — Корней выдержал паузу, после которой раздумчиво добавил: — Я ведь тоже не знаю, что это была за встреча… Не знаю.
— Я пойду. — Эмма резко встала, ее лицо вновь залила желтоватая бледность.
— Подожди. — Корней тоже встал, слегка обнял Эмму за плечи, но она отступила к окну.
— Слушай, — Корней будто подыскивал слова, — а ты… хорошо ее рассмотрела? Ты вполне уверена, что это… ну…
— Это была она! — резко отозвалась Эмма. — Я хорошо ее рассмотрела. Я была близко. Я видела ее лицо, ее прическу, она была без головного убора… Мне показалось даже, что мы встретились взглядами, когда Беркович стал ко мне спиной… О! К чести твоей супруги, она, знаешь, выглядела хмурой и озабоченной. Как будто не очень-то была рада… Знаешь, я ведь могла не ехать в эту командировку, но мне очень важно было с тобой увидеться… Я так и думала, что он тебя пошлет…
— Постой, постой, — сообразил Корней, — так, значит, она могла тебя видеть?
— Могла, наверное, — пожала плечами Эмма, — не думаю, правда, что она меня вспомнила. Но я готова к тому, что где-нибудь через полгода шеф мягко укажет мне на дверь… Не раньше, конечно. Все, я пойду.
Корней успел взять ее за тонкое запястье, но она выдернула руку. Хлопнула дверь.
44
Утром их ждал дальний терминал — еще одно логово таможни в километрах сорока от Калининграда, недалеко от городка Зеленоградска. Корней не выспался и чувствовал себя скверно. В черепе переливалась от виска к виску тягостная ломота. Ее следовало объяснять не только дурным, рваным сном, но и поглощенным накануне алкоголем. Без него все-таки не обошлось.
С утра, сразу после восьми ему дважды звонил Киселев: мягко осведомлялся, готов ли Корней Евгеньевич спуститься в холл. На терминале их ждали к десяти. Корней Евгеньевич, однако, был не готов. Только к началу десятого тяжело спустился на первый этаж, в вестибюль. Томящиеся Киселев и Эмма смотрели с укором. Солнечный январский день искрился.
Они опаздывали. Выделенный клиентом опытный водитель быстро постиг боевую задачу и, едва выехав за город, резко прибавил скорости. Черная льдистая дорога, обсаженная тополями, выглядела свободной. Лишь изредка темно-вишневый «опель» обходил, утробно рыча мотором, старенькие фольксы и «ауди». Навстречу, в город, движение было поживее и погуще, и становилось очевидно, что выстроенная когда-то немцами дорога уже узковата для двусторонних городских нужд.
Киселев на переднем сиденье не оборачивался, хмуро перебирал листки из прозрачной папки. Корней меланхолично скользил взглядом по летящей в Калининград обочине и частоколу голых тополей. Рядом осторожно вздыхала Эмма. Главное, что он осознал в эту ночь, сводилось к простому выводу: маленький донос Эммы вовсе не повлек реакции в виде знакомой спонтанной ревности или простого чувства досады. Он оставался на удивление спокоен. В последние три месяца его так сильно тяготили опасения и предчувствия, невыразимые языком обычных человеческих страстей, что на эти последние вроде бы уже просто не хватало сил. По сравнению с безотчетным страхом, посещавшим его по ночам, привычная ревность казалась совершенно беспечным чувством.
Он покосился на Эмму, упорно отводившую глаза, и вернулся взглядом к зимним ландшафтам Восточной Пруссии. За окном вереница тополей уступила место бурому перелеску, взбирающемуся на холм, а потом лощине, заросшей березняком. Из гущи черных голых крон то там, то тут проглядывали крепкие, крутые немецкие скаты, крытые оранжевой черепицей: о себе уведомляли старые бюргерские жилища. Названия на белых указателях мелькали, впрочем, очень русские: «Малиновка», «Каштановка», «Сосновка».
Дорога нырнула в неглубокую заснеженную низину и сразу же, мерно разматываясь черным блестящим полотном, ушла в гору. С ее гребня навстречу «опелю» уже спускалась длинная тяжелая машина — грузовая фура. Спустя несколько секунд она приблизилась, гоня перед собой собственный рев. Еще через мгновение она, будто сделав неловкий маневр, дернулась из стороны в сторону и на какой-то метр выскочила за белый разделительный пунктир — на встречную полосу. Водитель «опеля», издав горловой звук, успел дернуть руль вправо. Фура пролетела в вихре жидкой грязи, едва не срезав «опелю» зеркало заднего вида.