А в России был хаос. Мать дитя кое–как опознать и установить по отпечаткам пальцев на мусорном баке ещё было можно, но вот отца. Кто? Когда? По какому праву? А главное зачем? Местная власть нашла выход, она отвлекала народ проклятыми западными усыновителями.
Поэтому Надеждин, если и вздохнул по Аннушке, то очень слабо, как вздыхают родители по своим детям, вдруг увидев у них по кольцу в носу, в языке, в ушах и пупке одновременно. Раньше надо было думать, когда и по какому поводу шкурку сжигать.
Надеждин, хоть и не был причастен ко всем мировым грехам, но было время, когда и он принимал активное участие в их размножении. Возможно, что он так и продолжал бы жить в своём греховном неведении, но в нём текла капля английской крови, которая позволяла в потоке крови русской чувствовать скрытые смыслы английских анекдотов о жизни, а не искать в жизни правду, бездумно следуя утверждениям, что именно в ней Бог. Надеждин знал, что Бог везде и во всём.
Жизнь Надеждина перевернул анекдот об английских проститутках. В России шли очередные перестроечные процессы. Власть грабила, народ пытался бастовать, а Надеждин пытался поменять мировоззрение. Шахтёры жили в палатках, прямо на Красной площади и стучали касками о лобное место. Жизнь била ключом. Надеждин чувствовал себя как рыба в воде в этом всеобщем борделе. Он не мог обманывать невиноватых, а виноватых мог. Он богател на людских страстях и пороках.
Но тут, как говорят, вдруг откуда ни возьмись, появился бывший российский разведчик, долго сидевший в английской тюрьме как советский шпион. За годы отсидки он привык к покою, тишине, английскому чаю и чопорности английских охранников. СССР рухнул, разведчика отпустили домой. Сначала он обрадовался, а потом стал писать письма английской королеве и проситься обратно в Англию. Он так и писал, что та страна, в которую он попал — уже не есть его Родина, и в ней он, весь пропитанный английскими принципами, жить больше не может.
Королева была не против его приезда. Просьба бывшего разведчика соответствовала её представлению о мире и об английских принципах.
Так вот, у этого нашего разведчика на всякое событие, происходившее в России, всегда был готов анекдот, и не просто анекдот, а и его полная расшифровка.
Выйдут, например, русские женщины на транссибирскую магистраль с тем, чтобы поезда останавливать и мужей поддержать, которые касками по Красной площади стучат или перегородят грудью федеральную автотрассу в тех же целях, и тут же наш разведчик даёт полную раскладку событий.
Он смотрит на этих несчастных женщин и со всей английской холодностью и чопорностью, вперемежку с русским куражом и цинизмом, но не переходящим в хамство, он ведь разведчик, а не министр, начинает: «Помню, делал я доклад английскому премьер — министру. Помню, окно в кабинете было открыто, и в него доносился шум женских голосов. Премьер меня спрашивает: «Что там?». Я отвечаю: «Лондонские проститутки, сэр».
Тогда он со всем английским консерватизмом, непогрешимостью английских принципов и большой любовью ко всему человечеству и, конечно, к проституткам спрашивает: «Мы ущемляем их права?». — Нет, сэр, — отвечаю я, они занимаются любимым делом. — Может быть, они мало зарабатывают, — продолжает он свои расспросы. — Нет, сэр, они довольны своими доходами. — Тогда почему они кричат? — уже надменно, так как мораль соблюдена, спрашивает премьер.
— Бляди, сэр, — завершаю я эту викторину».
Потом наш разведчик, немного подумав, сказал: «Для них это анекдот, а для нас жизнь. Мы все тут бляди, сэр».
Уместно заметить, что в те недалёкие времена Надеждин со всей страной вдыхал мало, а выдыхал много. На выдохе у него появлялись автомобили, квартиры, роскошные женщины, но вся его жизнь была напрочь лишена всяких принципов. Поэтому короткое «Мы все тут бляди, сэр» Надеждин понял правильно, дословно и буквально. Надеждин не был дураком, чтобы не видеть, как в его стране размножается новая волна холуёв, которой уготовлена участь нового «топлива» в её огромном паровом котле.