Осмысливая жизнь человечества, Надеждин ковырял в носу и в ушах, смотрел в окно, почёсывал яички и грудь. Он страдал. Он не знал, с чего начать. И тут, во время чесания кончика носа указательным пальцем, его озарило. Надеждин вдруг ясно понял, что он прожил все библейские сюжеты, а других сюжетов человечество просто не знало, так как Библия была последней книгой, в которую мудрые люди переписали из других древних книг все сюжеты. Это не расстроило Надеждина. Он рассуждал просто и примерно так: «Раз я прожил все сюжеты, значит, я велик. Я прошёл всю земную жизнь. Весь земной лабиринт».
Но тут в ход его мыслей, спасая Надеждина от своих сестёр–муз, вмешивалась Муза — Каллиопа, которая шептала, как любимая женщина: «Не ты один. Твой мозг не должен быть равным диаметру твоего члена, он должен быть больше. Надеждин, перестань мучить интеллект, он у тебя не так уж и велик. Лучше молись, хотя бы на меня».
Надеждина эта мысль свыше сильно расстроила. Ему так приятно было осознать, что в чём–то он обошёл всех, и вдруг шёпот Музы: «Не ты один…».
— Наверное, — думал Надеждин, — так и есть, и до него все жизненные сюжеты прожили многие другие. Кому–то повезло больше — это тем, кто прожил их положительную часть. Кому–то меньше — это тем, кто застрял в отрицательных сюжетах. А кто–то прошёл весь лабиринт, кому–то, как и самому Надеждину, не повезло на все сто процентов.
Для обычного человека состояние Надеждина было подобно смерти. Это было нулевое состояние. Таких, как Надеждин, на Земле было чрезвычайно мало и хуже всего было то, что они друг друга не знали.
Остальным было проще. За счёт тех, кто проживал на Земле положительные сюжеты и достигал небесных высот, кормились черти. Они держали их за ноги и не давали оторваться от Земли.
За счёт тех, кто жил исключительно отрицательными сюжетами, сплачивались ангелы, они держали эти падшие душонки за головы, а часто за остатки волос, не давая им совсем пасть в земную преисподнюю.
Только таких, как Надеждин, не держал уже никто. Они были абсолютно свободны в своём выборе. Они умудрились утомить и чертей и ангелов, и Бог дал им абсолютную свободу волю. А это ответственность. Это очень больно.
Надеждину было больно. Он рыдал. У него были недостатки и пороки. Но он перестал быть шаромыгой. Он уже не мог писать о том же, о чём писали другие. Он уже не мог самоутверждаться и просто радовать или наоборот расстраивать чей — то глаз и ум. Ему уже не перед кем было утверждаться. Он был совершенно один. Его никто здесь на Земле уже не любил, не держал, не ждал.
Но именно об этом Надеждин и хотел сказать человечеству. Он шагнул далеко за пределы понимания жизни всем человечеством. Он хотел предупредить всех о том, что близок час, когда все, как и он, проживут все жизненные сюжеты, и тогда наступит растерянность. Он хотел сказать, что она уже наступила. Взрослые не оставили детям альтернативы, отличной от своей жизни. Дети ушли в наркотики, в алкоголь. Они взяли ближайшее, что видели на поверхности. Надеждин хотел рассказать, как избежать такого ближайшего и такого страшного будущего. Но, как это сделать, он не знал.
Человечество понимало только понятные сюжеты. Человечество требовало ясности, хотя бы библейской, хотя бы такой, какая была с блудным сыном, когда один сын блуждал, другой работал. Затем тот, который блуждал, возвратился и был обласкан, а тот, который работал, так и продолжал работать, хоть в нём и проросла обида.
Надеждин не хотел вновь пересказывать эти сюжеты, он не хотел навешивать на эти сюжеты паразитные мысли, примешивая к ним возвращение блудного сына в лоно церкви, вместо домашнего очага. Надеждин хотел оставить своё творение будущему человечеству, которое уже, как и он сам, всё знало, испытало и прошло.
Только на девятый день, в глубокой задумчивости он написал большими буквами на первом листе своей новой и чистой тетради: «ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ. СПАСЁМСЯ!».
После этих слов Надеждину оставалось совсем немного. Написать главу первую и все последующие до самой последней. Но это было уже не его желание. Это был иной сюжет. Сюжет, о котором народ, давший Надеждину жизнь, выражался по–военному чётко и просто: «Назвался груздем — полезай в кузовок». Надеждин назвался. Вернее вызвался.