Закрывая дверь, он наконец–то начал догадываться, что это не просто храм Божий, а это женский монастырь. Просто женщины здесь давно отвыкли от злых и голодных мужиков, от разных варнаков и проходимцев, поэтому они не пуганные, и поэтому всё настежь. Это было откровение. Надеждин понял, почему так страдает его ум, которому положено быть мужским, и почему так ликует его душа, ищущая свою женскую ипостась.
Надеждин пошёл к выходу. Он шёл и рассуждал о том, что мог бы тереть монашкам спины. Он мог бы даже построить здесь русскую баню. Разве душ — это удовольствие. Он мог бы готовить монашкам еду…
Надеждин не хотел расставаться с монашками. Душа просила его остаться.
Но что такое душа у современников Надеждина? Да почти ничего. Кто её слушает? Да почти никто! Другое дело — ум. Ум звал Надеждина к выходу, на улицу.
Солнце стояло в зените. После храма Надеждин очутился в жуткой духоте. Ум быстро «скис». Надеждин сел на землю под стеной монастыря и задремал. Ему снились монашки в душе, и среди них он увидел Музу. Она говорила ему: «Поехали домой. Здесь и без нас хорошо. Поехали домой. Дома тебе надо повернуться лицом к Богу и Божьей Матери. Дома. С дома и с себя начинается любовь к ближнему. И к себе…».
Надеждин очнулся, и его охватило сильно разрекламированное, но мало кому известное чувство. Его охватила ностальгия.
Он засобирался домой. Надеждин стал искать глазами транспорт, чтобы быстрее домчаться до аэропорта. Но из всех видов транспорта возле монастыря стояли только ослики. Рядом с ними дремал старики в таком же наряде, состоящем из халата и чалмы, что и сам Надеждин.
Надеждин подошёл к старику и показал рукой на осликов. Старик достал из кармана пачку «маршрутных листов» на всех языках мира.
Надеждин нашёл «инструкцию» на русском языке. Из пространного описания так выходило, что ослики знают только один маршрут: от монастыря до восточного базара вниз, и от восточного базара до монастыря вверх, и что на этом пути погонщик им абсолютно не нужен. Для того, чтобы ослик зашагал по горным тропам, ему нужна лишь поклажа на спине, а дорогу он и сам знает.
Надеждин водрузился на самого большого ослика, ростом с хорошую, рослую лошадку–пони. И ослик тронулся в путь. Ослик вёз Надеждина каким–то длинным и тесным ущельем. Надеждин высоко задирал голову, опасаясь падения камней, но потом успокоился и задремал.
Ослик встал как вкопанный возле лавки, торгующей молоком и сыром. Слезая с ослика, Надеждин приписывал и старику и ослику чудеса мудрости и прозорливости.
Во–первых, он был голоден, а во–вторых, быть на Востоке и не побывать на восточном базаре… Он даже испугался мысли о том, что базар мог пройти мимо него. Что бы он тогда рассказывал своим друзьям и подругам. Что бы он рассказал Сергею Сергееву, поднимая в гараже его творческий «айкью». Без «базара» Сергееву рассказывать было абсолютно нечего.
Надеждин вспомнил, как провожая его в Сирию, Сергеев скандировал за барной стойкой железнодорожного вокзала, смущая продавщицу, напутственный стих:
Сергеев страдает оттого, что историю России загнали в резервации и законсервировали в ветхих памятниках. А о том, что историю можно сохранять, живя в ней, сохраняя лишь вечные ценности и вечные традиции, он даже не догадывается. Ему бы тоже надо совершить паломничество из Петербурга в Москву, а затем и в Сирию.
Надеждин до своего паломничества тоже не догадывался. Он тоже пытался верить в то, что своими лозунгами о «краеведении и туризме» чиновничество пытается спасать историю, но с высоты гор стало видно, что не спасать, а воровать. Попы тоже придумали крутой «наворот» на свои стройки капитализма. Мы, мол, создаём сеть духовно–нравственных учреждений, отличных от домов культуры, домов пионеров и прочей прежней «напасти» для стариков и детей.