Посредник умолк, он просто ничего не помнил из того, какие мысли могут прийти в голову ниоткуда. Та встреча закончилась выгодной покупкой всей системы.
Он смутно помнил, что собутыльник применял ее при ведении допросов, чтобы ни одна мысль не «утекла» за пределы лаборатории, посреднику же она была нужна вовсе не для сокрытия мыслей, а просто для самоутверждения, мол «нате выкусите и теперь деритесь между собой, ищите тех, кто из вас мне ее дал, слушайте пустой звук».
— Извините за нескромность, мы — это кто?
Посредник насторожился и подумал про себя: «Вон ты откуда. Ух и хитрюга же оказался собутыльник, проверить решил на «вшивость», ладно», — а вслух произнес: «Мы это мы, весь наш российский народ от, так сказать, и до. У нас в России, если ты не здешний (посредник не особенно церемонился с посланником, оглядев его одежку), мода такая, говорить не я, а мы».
— Это плохо, когда говорят мы.
— Это почему, мы это сила, мы это веник, который хрен сломаешь.
— Слово «мы» прерывает путь каждого в отдельности. Когда повсеместное «мы» охотится за каждым «я» в отдельности, наш мир начинает рушиться, и в этом мире «мы» вас как посредника уже нет, а есть «мы» — хаос, небытие, та почва, где должен зародиться зародыш «я» и преобразовать хаос во что–то красивое или, наоборот, не красивое, но индивидуальное.
— Красиво говоришь, вы там, видимо, с перепоя совсем мозги вывихнули. То–то «мы» смотрим твоё «я» в такой дурной «обувочке», да еще с котомочкой. Мне «мы» ближе, я один из этого «мы», и пока я — это «мы», я неприкасаемый. А как только «мы» станет «я», мне сразу свернут шею, и меня поглотит эта самая пучина хаоса. Посредник отчитывался перед неизвестными ему силами в лояльности и подтверждал словами то, что он, как все, если не «совок», то уж точно «веник».
— Николай II тоже говорил «Мы», Ленин говорил «Мы пролетариат», есть и другие примеры, и где они теперь, и всё, что было с ними связано?
— Откуда взялись вы, и как у вас там, я не знаю, но у нас каждый должен знать свой шесток. У меня как посредника шесток в курятнике под вывеской «мы», правда курятник этот выглядит со стороны как крепкое государственное «я». У нас даже тост такой есть — крепка «советская» власть, потому и держится». Конечно, отдельные личности и у нас сольные номера творят, но в строгих рамках: толки ближнего, наклади на нижнего, но сумму слагаемых это не меняет. Вообще, маэстро, «мы» — это принцип.
Странник ощутил всю бездну, в которую ввергался этот мир, на какое–то время он даже отчаялся. Если даже посредники столь зависимы от материального, если даже в них не осталось творчества, то это конец этого мира. Он вышел из машины и ушел не оглядываясь, не подав руки, не прощаясь, для него «мы» — это было слишком безлико, так, молекулы, из которых что–то может зародиться, если будет чья–то воля.
Но посредник понравился Шалопаю, который уже начал собирать для книги материал. Посредник вдохновил его.
Глава семнадцатая
Шалопай и посредник
Весомы ли на Земле дела, совершенные посредниками? Скажу осторожно, посредников знают и относятся к ним нормально, значит и дела их заметны. Они, эти посредники, были замечены везде, и в среде трезвенников, и в среде беспробудных пьяниц, и в среде разнообразных меньшинств, и в среде исключительно праведных и великих, и с правильной ориентацией.
Пожалуй, сильно «засвечены» они не были только во власти. Но с другой стороны, кто стоит за властью? Может так оказаться, если очень пристально присмотреться, что стоят за ней и направляют её именно посредники.
Серж сразу же напросился на встречу с посредником.
Переговоры с Шалопаем посредник начал прямо с порога: «Бутылку привез?». И началось. Серж хотел самую малость, денег на издание своей книжки о жизни на Земле, которую он ещё не успел увидеть, но уже хотел описать.
Посредник же денег давать не хотел, но был не против, но при условии того, что Шалопай их заработает сам и при этом поделится с ним. Серж объяснял, что «на нём ему не заработать, на нём для него тупик», так как Муза от Господа, и он, посредник, никак не сможет встать между нами.