— О России, и о таких, как ты в ней, словом, о том, кто есть кто, — огрызался шалопай.
Он был автор, а посредник одним из персонажей. Возмущённый персонаж сидел у него перед глазами и читал ему мораль.
— Это не обо мне книга. Я игрок, посредник, а не страдалец. Мне плевать на путешественников, странников, личности, индивидуальности. Меня интересует стадо. В стаде размыты индивидуальности. В стаде все винтики, и все эти винтики предсказуемы.
Серж молчал и смотрел на экран телевизора. Шла предвыборная агитация. Какая–то женщина, похожая на японочку, заходилась в истерике, объясняя телезрителям свою позицию по национальному вопросу. Она истерично орала в микрофон, что поднимать национальный вопрос подло, что это прерогатива негодяев.
Со своих мест в зале вскакивали дамочки похожие на неё и кричали: «Правильно, молодец». Какая — то старушка, видимо, узнав, что СССР и ОБХСС [14] больше нет, и вернувшаяся на заре демократии обратно в Россию, старалась больше всех. Она вся дёргалась и выкрикивала фамилии своих друзей, обиженных русскими, и их национальности: армянин такой — то, грузин такой — то, еврей и т. д.
Этих, истерично кричащих, было меньшинство, но сам этот ограниченный контингент лиц, выступавших против национальностей, был, как ни парадоксально, одной национальности. Все остальные в зале, несмотря на подавляющее большинство и, что самое интересное, тоже одной, но другой национальности, стыдливо молчали.
Эта другая национальность вымирала «ударными» темпами, по статистическим данным с 1991 года по 800 тыс. в год. Это были русские по духу, по менталитету. Ударили по правой щеке, подставь левую. Но эта баба, очень похожая на японочку, и ее соратницы были более русскими, по государственности, чем все остальные в этом пристыженном зале.
Эти злые бабы пробились во власть, зацепились за нее и теперь выступали посредниками между ней и народом. Они по российскому властному праву теперь душили народ этой непонятной страны. Странная страна. Закрыты границы или, наоборот, открыты, мозги чиновников все равно в постоянной изоляции, и пример этих базарных баб был очень показателен.
Посредника привлекли телевизионные выкрики, и он минуты две внимательно слушал «расходившихся» бабёнок. Затем, нервно зевнув, сказал: «Видишь этих дур и дураков, они предсказуемы. Обидели их, теперь обижают они. Им сунули бабки, они сняли штаны. Об этом надо писать. Не ныть, а сравнивать. Где аналогии? Где альтернатива? Смотри на этих дур и дураков непонятной национальности и вероисповедания, у которых нет ни семьи, ни Родины, и сравнивай. Бабы и обабившиеся, они везде одинаковы, но в твоем разумении у француженки шарм, у англичанки холодность, у немки порядок. Тебя они как индивидуальности интересуют, как сёстры. Мол, Россия и Франция две старые сестры. Франция игрива, кокетлива, опытна, словом б-ть, всё время учит Россию, что и как делать. А Россия — дура с толстым задом — не успевает увернуться. Ах, уже засадили, ах, почему? Тебе это интересно. А мне похрену.
Мне интересно только то, что в них есть общего: задница, грудь, ножки, губки. Это с ними останется всегда, какой бы дурью они ни занимались. Это основа их предсказуемости. Мне интересны только не меняющиеся элементы, образующие стадо.
Я посредник, я диктатор. Для меня диктатура — рай, потому что я наверху. Демократия тоже рай, потому что в России демократию могут начать строить только «отморозки» от диктатуры, да и то по команде сверху, а там я».
Зазвонил телефон. Он поднял трубку, слегка побледнел. Сказал: «Есть» и положил трубку. Они вышли в коридор.
— Куда — то «жучков» навтыкали, надо проверить. Он дрожал, но не от испуга. Пугать посредника бесполезно и опасно, его даже убить нельзя, на него все и всё замкнуто. Он дрожал от прочитанного, от злости. Оттого, что это были его мысли, но тайные, которые он хотел произнести, но которые некому было слушать. И вдруг он стал слушателем своих собственных мыслей. В голове пронеслись образы своей жизни, третья жена, дети, которым ничего кроме удовольствия не надо, многочисленные просители, пачки денег, сам, вечно не понятно куда и для чего бегущий.
Всё, и за этим больше ничего нет. Ради этого он проживал свою жизнь, а по–простому гробил её на то, чтобы стать самым большим «винтом» в этом стаде? Разве он никогда не задумывался над тем, что можно жить и по — другому? Когда он начал бояться отбиться от стада? Когда стадо подчинило его себе? Но теперь, сейчас он вдруг услышал то, над чем думал сам и на что не мог влиять никак. Эта была не сила, с ней бы он сладил, эта была другая жизнь, от которой он отказался.