Надеждин зевнул. Сладко потянулся. С удовольствием отметил, что ещё не сильно скрипят кости и не сыпется песок, хотя прожито почти полвека. Ещё всё поднимается и долго стоит. Он ещё может сделать «ласточку» и застыть в этой позе. Он ещё может нырнуть в воду вниз головой и даже прыгнуть в высоту с шестом. Но к встречам на вокзалах, переносу сумок, разговорам с женщинами он не готов. Он карабкается на самый верх. Он собрался взять новую высоту.
Надеждин посмотрел в окно. За окном было лето. Тёплое, ласковое лето, начинающее переходить в осень. Череда тепла и ветреной прохлады, солнца и туч, жары и дождя делали всё вокруг свежим и чистым. Надеждин почувствовал, что ему нужен отдых. Его друзья собирались на фестиваль бардовской песни…
Надеждин отстучал ответ: «Приезжай после 31 августа хоть навсегда» и уже спокойно заснул опять. Ему снилось, как он читает молитву о любви и поёт любви песни:
«Люби, Любовь! Люби, Любовь! Люби! Своим Великим Чувством Первозданным Ты проникай в людские Души и Сознанья! Наполни Дух Святого Мирозданья Священной Силой Пламенной Любви!
Живи, Любовь! Живи, Любовь! Живи! Будь жизненной основой всех основ! Любовью будь Космическое Высшее сознанье! И разум Высший ЕСМЬ Вселенская Любовь!!!
Клянусь Всегда, Везде и Всюду в Бескрайней Космоса Дали Любовь Нести! Любовь Дарить! Любовью Жить! Любовью Быть! В Любви Любовью Мир Любви Творить!!!»
Лицо Надеждина опять было мокрым от слёз. Плакал не он, плакала его душа. Она парила где–то рядом с Музой, всматриваясь в тело Надеждина и предрекая ему большой подвиг…
Надеждин проснулся. Настроение улучшилось. Он пошатываясь бродил по комнатам квартиры и думал: «Что это за сон такой. Всё реву и реву. Надо на воздух».
Надеждин знал три гитарных аккорда, но имел удивительно приятный голос, на который и слетались пчёлки из всех ульев. Пчёлки эти потом ему звонили, писали чудесные письма и присылали свои фотографии на память. Надеждин любил всех своих пчёлок, даже тех, которые его жалили, и рассматривал их укусы как профилактику от радикулита.
Знание трёх аккордов, голос и несколько песен позволяли ему чувствовать себя бардом. Он позвонил друзьям. Они уже были готовы. Согласие Надеждина обрадовало их. Ему был задан единственный вопрос: «Что будешь пить?». Надеждин сказал, что только коньяк, так как от всего остального у него страшно болит голова. Ему и купили ящик коньяка.
Отправляясь на фестиваль, Надеждин имел очень печальный вид. У него болело горло, ныли руки и ноги. Ему казалось, что, как морской отлив, силы покинули его, оставив отдельные части его тела засыхать на берегу.
И вот, наконец, сосны, ели, белки, костры и море. Надеждин со своими тремя аккордами неплохо вписался в палаточный городок маститых бардов. Сначала он побаивался быть навязчивым автором — исполнителем. Но призыв: «Есть мнение» звучал всё чаще, пустых бутылок становилось всё больше, и Надеждин разошёлся не на шутку. С песен он перешёл на матерные частушки и пустился в пляс.
После частушки: «Я свою любимую, да из могилы вырою, похлопаю, пошлёпаю, поставлю кверху попою», барышни перешли на визг, а мужики их ещё крепче обняли. И снова звучал призыв: «Есть мнение». И снова булькало в стаканы всё то, что ещё находилось поблизости.
Надеждин был так обессилен предыдущим поиском смысла жизни, что даже не пьянел. Пока все закусывали, он запел старую, забытую песню о русской доле: «Сейчас по Нью — Йорку холодному, а может быть по Лондону, а может по Мюнхену бродит он, смоленский мальчишка Иван…Войной от России отринутый, слоняется по миру он и знает одно лишь о Родине, что Родина есть у него».
После него слово взял Валера. Он запел о своём: «Вспомни, как горят костры в лесах, Ветер меж стволов свистит. Брось, дружок, в огонь свою печаль, О прошедшем не грусти. Нам с тобою в мокрый лес идти // Под осенние дожди, Песни недопетые допеть // Или новые сложить…».
Наступила всеобщая одухотворённость, когда всё нипочём, всё высоко, всё сказочно прекрасно. Все так искренни, что точно известно — всё получится. Иначе, зачем костёр, зачем песни, зачем счастливые лица.
Надеждин сгрёб Валерку вместе с гитарой в охапку и заорал на весь лес: «Я люблю тебя, Валерка». Заорал и Валерка: «Я люблю тебя и всех». Гитара поскрипывала и попискивала. Надеждин не унимался: «Я тебя так люблю, так люблю…». Он посмотрел вокруг в поисках того, чем он мог бы доказать свою любовь. В ночи горел костёр.
— Валерка, я пойду и сяду в костёр.