Надеждин лежал и думал. В его голову лезли формулы и графики. Если божественная Аннушка — это «+», а её ухажер — «-», то он у их ног — полный «0». Но он же и коридор между их мирами. В этом своём нулевом положении он может их поссорить или наоборот сблизить. Для них он вакуум — возможная причина их будущих бед или наоборот их счастья.
Наверное, именно об этом и шептала ему Муза, думал Надеждин.
Это были новые для него мысли. Он никогда не был ревнивцем, но всегда был готов включиться в азартную игру с другой однополой с ним «зверюшкой» за обладание женским тельцем. А здесь, у костра, он сдал все позиции без боя. Он лежал и размышлял над вопросом: «Мужская ревность учит или мучит?». Размышляя, он пришёл к утешительному выводу, что это чувство можно понять, лежа у женских ног и глядя вверх.
В конце концов, в равностороннем треугольнике все пути равны, но для разных планов сознания. Уровень сознания Надеждина явно возрастал пусть невероятным и несколько комичным образом. Сначала его желание озарить всё человечество новым знанием загнало его на пирамиду книг, с которой он так навернулся вниз, что набил шишку на лбу, затем любовь к другу усадила его в костёр. Надеждин был явно на правильном пути. Путь был не нов. Падали вниз и горели на кострах и до него. Но витки его жизни становились явно выше качеством.
Более того, имея явный повод ревновать здесь, он устремился туда, к Музе, к её божественной беспредельности.
От этого ему было спокойно. Он лежал у ног Аннушки. Горел костёр, пелись песни, пился чай. Покой, исходящий от Надеждина, охватывал всех. Все было необыкновенно хорошо.
Надеждин вспомнил роман об Аннушке–пулемётчице и её тачанке. Вспомнил и улыбнулся звёздам. Он приподнялся, и прислонившись спиной к Аннушкиным коленям, произнёс вечное и нетленное заклинание: «Есть мнение…».
Весь палаточный городок словно ждал этого призыва.
Открывалось второе дыхание…
Надеждину, как самому пострадавшему от творческого огня барду, налили обезболивающей жидкости больше всех. Аннушкины колени приятно упирались в спину Надеждину. Она ими шевелила, и Надеждину казалось, что так она гладит его. Он был счастлив. Он хотел говорить. Он произнёс тост: «Мужчина несёт в этот мир свет. Женщина несёт в этот мир любовь. И здесь должно быть равновесие. Если много света, но мало любви — мы, человечки, набиваем здоровенные шишки в войнах, катастрофах и трагедиях. Если мало света, то любовь делается слепой, и вновь мы набиваем здоровенные шишки, шарахаясь во тьме. Итак, мы, мужчины — свет, а они, — он повернулся к Аннушке и чмокнул её в обе коленки, — любовь. Так выпьем за то, чтобы любви всегда хватало света, а свету любви».
Открывалось второе дыханье.
Уже помянули родителей и друзей. Уже выпили за детей и за тех, кто в море. Выпили за тех, кого нет с нами, и за женщин. Выпили за суровый Север, бескрайную Сибирь и дикие Забайкальские степи. Пили с песнями, с мечтами под ароматный табак курительных трубок и дым дешёвых сигарет. Пили и дымили на одном выдохе — выдохе радости. Выдох заканчивался. Был необходим вдох.
Надеждин влюбился в Аннушку, как пузатый детсадовский карапуз в соседку по кроватке. Но ему было мало её видеть и чувствовать спиной её колени. Он хотел её тело, а если повезёт, то и душу. Он хотел её всю. Его не смущала разница в возрасте. Подумаешь, каких–то тридцать лет. Надеждин занимался своей математикой давно и высчитал, что мужчина не стареет, он созревает. Если, конечно, он мужчина. И если он захотел и влюбился в Аннушку, значит он созрел. Его не интересовали частности, типа: «седина в голову — бес в ребро» или «старый хрен, а всё туда же». Он был влюблён.
Муза не появлялась. Это давало ему надежду на то, что он на правильном пути. Молчала и душа. Надеждина, слегла, провоцировал лишь ум. Но провокации ума не получали внутри Надеждина никакого отклика. Это было странно. Обычно в Надеждине жили два непримиримых спорщика, и если один пытался летать, то другой его постоянно сдерживал. А в этот раз молчали все: Муза, Разум, Душа и даже не досаждал Ум.
Надеждин начал восхождение. Ему был нужен вдох…
Глава тридцать четвёртая
Вдох и выдох
На Земле без вдоха никуда, пока вдыхаешь, ты в строю и должен делать то, что делает всё человечество. А человечество, напрягая силы, строит своё светлое будущее. И всё человечество внимательно следит друг за другом, чтобы ни дай бог кому–то дышалось легче, чем остальным.
Человечество словно боится просмотреть последний вдох своего собрата. А вдруг вдох не последний, а вдруг раздышится. Ну и что, что на пенсии. Давай по правилам, устал бежать, значит, всё: вдохнул — выдохнул и не мешай движению. Так что, последний вдох, ещё под сильным контролем человечества.