Надеждин соглашался, но другое полушарие спрашивало его: «А как ты тогда собираешься написать книгу, если хочешь продолжать жить среди чужих мыслей. Как ты можешь найти себя среди других, если эти другие давным–давно заблудились сами. Нет, Надеждин, среди чужого присутствия, которое опустошает тебя, ты ничего не напишешь».
Надеждин пытался делать свои выводы. Выводы были не утешительны. Так выходило, что между человеком и раком–отшельником, между человеком и премудрым пескарем уже невозможно было провести аналогию. Более того, Надеждин отчётливо увидел, что и «Лебедь, рак, да щука» доживают последние дни в своём спасительном разладе. Первичной становилась телега, а ей всё равно кого и куда тащить. Была бы команда.
Надеждин всё шёл и шёл. Он шёл вперёд, он решил заблудиться и остаться в лесу навсегда.
Вдруг он услышал недовольный женский голос, который истеричным эхом раздавался из кустов. Надеждин ещё не видел говорящую, но уже отчётливо различал слова. Женщина почти верещала: «Миша, когда я была девочкой, ты мне что обещал. Где?».
Надеждин прислушался, да и как ему было не прислушаться, если он уже почти принял монашеский подстриг в целях спасения человеческих душ. Возможно, что перед Надеждиным и была первая душа, которую надо было срочно спасать.
Надеждин догадался, что неведомый ему Миша, сорвав первоцвет и совершив телекинез, утратил к объекту обожания всякий интерес. Увы, но теперь уже мадам, видимо, стала ему бесконечно скучна.
Надеждин слушал и думал над тем, как легче спасать. Судя по телефонной перепалке, далёкий Миша «симофорил» с безопасного расстояния, что теперь перед ней открылись новые возможности, что утрата невинности расширила её горизонты во всю ширь и высь. Но юную женщину трудно было сбить с толку. Она твердила одно: «Где?».
Надеждин с грустью понял, что спасать никого не надо и что он всего лишь сделал круг вокруг палаточного лагеря. Природу не обманешь. Всё возвращается на круги своя.
Целомудрие увлекается пороком, но и порок родит целомудрие. Нет, думал Надеждин, круг не замыкается, он превращается в спираль, а значит, всё происходящее не напрасно.
Глава тридцать шестая
Надеждин и женщины
Надеждин вновь стоял у костра среди бардов, женщин, мужчин. Именно, вновь. Его не покидало чувство своего длительного и главное полного отсутствия в этом месте. Он видел всё и всех, как в первый раз. Чувство было таким, словно он не из леса вышел, а с Луны свалился.
Ох уж эти спирали жизни.
В детстве и юности Надеждин боготворил всех женщин. Он их ассоциировал с милой, доброй и мудрой мамой. Он легко шёл в женские руки, легко пускал слезу, уткнувшись в женские колени или грудь. Став юношей, он в присутствии женщин старался уступить им место, стоял, пока ему не предлагали сесть, и даже краснел. Он уступал им даже свою очередь в магазинах, билетных кассах, а увидев женщину в «интересном положении», готов был тащить за ней все её сумки.
Но этот юношеский пыл и любовь Надеждина, его мужское рвение никто из женщин не замечал. Его забота не трогала женские сердца. Видимо, о тех женщинах, которые попадались на пути Надеждина, так же осторожно и бережно, заботились другие мужчины. В лучшем случае женщины воспринимали Надеждина, как влюблённого юношу, который непременно хочет понравиться. Но как раз нравиться Надеждин вовсе не хотел. Ни девушки, ни зрелые дамы, ни даже старые девы не замечали, что истоки уважения женщин у Надеждина лежат значительно глубже их куцего понимания. Он боготворил женщин, как свою маму, как Марию Магдалину, как Матерь Божью. Он искренне считал женщин умнее мужчин, красивее, но слабее, поэтому нуждающихся в защите и долгих ухаживаниях.
В этой мысли юного Надеждина укрепляли Байрон и Пушкин. Два этих великих поэта тоже считали, что «приятно то, что отдаляет нас от цели. Улыбки, вздохи, встречи у фонтана». Читая их бессмертные произведения, Надеждин запоминал целые страницы их рукописей. Он осыпал комплиментами всех знакомых девушек, повторяя: «Всё в вас гармония, всё диво, всё выше мира и страстей…».
Девушкам нравилось, но втихаря, как многие годы спустя, понял Надеждин, они держали его за идиота. Большинство девушек считало себя целью, ждущей свей ракеты, и, пока Надеждин осыпал их комплиментами, все его друзья и приятели весьма успешно и без всяких комплиментов сбивали эти цели направо и налево.
Надеждин, наверное, так бы и остался девственником, готовым сразу встать на колени при виде женщины и покорно склонить перед ней голову, так и вёл бы монашествующий по духу образ жизни, если бы однажды не появилась цель. Такая цель, не попасть в которую было просто невозможно. И Надеждин снялся с якоря. Ему открылись другие грани творчества поэтов — бабников Байрона и Пушкина. Он стал циником. От хамства его удерживал только принцип, что Аве Мария — свято и мама — свято. А остальные — допрыгните сначала. Он стал скучающим повесой, абсолютно равнодушным к женским печалям и радостям, так как понял, что щит Родины дыряв насквозь, а ПВО страны давно в «жопе», поэтому защиты против ракет ни у кого нет.