— Какой вопрос? — произнёс он вместо этого.
— Сумеешь ли ты отпустить меня, когда придёт время, — тихо сказал Мрак.
Слова были странные, неуместные — как чужая нота в хорале. И всё же от них по шву прошла едва заметная волна: узлы «чуть-чуть» перестроились. Таль, до сих пор молчавший, посмотрел на незнакомца с очень человеческой усталостью.
— Если пришёл драться — дерись, — сказал он. — Если умничать — помогай.
Мрак кивнул. И сделал то, чего никто, кроме него, сделать не мог: он коснулся там, где не было «за что взяться». Там, где провал был «ничем». Легко. Как касаются лица спящего, чтобы убедиться, что он не в кошмаре.
Шов дернулся. Не из боли, из удивления. На одну короткую, несмешную секунду миру стало неловко. И именно этого неловкого хватило, чтобы узлы — их узлы — схватили край и подтянули.
— Сейчас, — сказала Нима, и её ученики разом, как одна рука, подтянули три второстепенных витка. — Сейчас!
Звук «тянущего» стал тоньше. Не исчез — нет — но перестал быть жадным. Мелкие трещины у краёв провала «сошлись» на полпальца. Сверху, на обруче, цепь тихо звякнула — как столовый звонок у двери.
Линнари, чьё дыхание весь бой было как ровно бегущая строчка, впервые дозволила себе настоящий выдох:
— Держим.
— Держим, — повторил Варя.
— Держим, — сказал Таль, и его голос стал не проводниковским — человеческим.
Мрак опустил руку. И ночь — сделалась просто тёмной.
— Теперь я могу уйти, — сказал он без гордости и без поклона.
— Тогда уйди, — попросила Сая. — У нас ещё ночь.
— У вас — да, — согласился он. — А у меня — дорога длиннее.
Он повернулся, и на миг все увидели странное: у Мрака нет тени. Не потому, что он тьма — потому, что тьма не отбрасывает. Он не оставляет «потом». Он оставляет только «сейчас».
— Мы встречались раньше? — спросил Странник тихо — не как «проверь», как «дай признаться».
Мрак остановился. И было в этом стопе что-то нежное, почти домашнее.
— Да, — сказал он так, чтобы слышал только он сам. — Но это знаю только я.
Это был сам бог тьмы. Отец Странника — но об этом, в эту ночь, знал один лишь Мрак.
Он ушёл так же, как пришёл: без следа. И только где-то у второго круга тонко, почти не слышно звякнули те самые бубенчики, что Сая повесила в соляном городе. Как «будь».
Ночь не стала легче — она просто перестала быть обидной. Перетяжка держала, узлы пели, как усталые, но довольные рабочие. Разрушители из дальних руин больше не приходили. К рассвету камень перестал «покалывать» зубы.
— Это была битва? — спросил Бульдозер, когда солнце поставило на край обруча первую тёплую монету.
— Да, — сказала Линнари. — Та, где победа — это не то, что падает, а то, что остаётся.
Таль сидел, откинув плащ, и смотрел на «чёртову дюжину» узлов, что держали главный круг. На лице у него была усталость — хорошая, как у тех, кто честно выгрузил мешки.
— Вы останетесь на день? — спросил он без надежды и без просьбы — как констатацию возможного.
— На полдня, — ответил Варя. — Дадим вашим ещё три варианта узлов. Потом — в путь. Нас ждут.
— Кто? — спросил Таль.
— Финал, — сказала Сая. — И один очень старый разговор.
— С миром? — уточнил Таль.
— С теми, кто думает, что мир — это они, — ответила она. — Для начала.
Они поели хлеба, который пах не памятью, а сегодня, и воды, которая была не из колодца, а из «шва». Вкус у неё был железный — и чуть сладкий, как у крови, которой не дали пролиться.
Нима, сев на перекладину, ещё раз по шагам прогнала ученикам схему — «пальцы выше», «голос тише», «клин сюда». Бульдозер помог тяжёлым — там, где нужна была именно масса. Линнари оставила на обруче тончайшую «записку света» — она не удержит, но покажет, куда смотреть. Таль запомнил. Странник стоял чуть в стороне и ничего не делал — вроде бы. На самом деле — делал: собирал в себе то, что ночью отдал, чтобы не идти пустым.
— Как его звали? — спросил Варя негромко — так, чтобы никто, кроме Странника, не услышал.
— Сказал: Мрак, — ответил Странник.
— К богам — у меня отдельная злость, — признался Варя. — Но эта ночь… — он помолчал, — эта ночь дала нам понять: они тоже, бывает, делают правильно. Иногда. На вдох.
— На вдох, — согласился Странник.
Когда они уходили, город уже держал сам себя. Таль проводил их до того места, где шов превращался в простую тропу. На прощание он протянул Варе свой «ключ» — тот самый, на верёвке.
— Возьми, — сказал он. — Он от невидимой двери. Поможет один раз — там, где все двери будут видны.
— Мы вернём, — сказал Варя.
— Не надо, — отозвался Таль. — У меня много невидимых дверей. А у вас — мало.