Айла
Сначала — вода. Тёплая, чистая, без чернил. Потом — свет. Не яркий, но тот, от которого слова становятся правдивыми. И — голос. Не громкий. Только такой, который всегда слышно.
— Сын.
Он открыл глаза. Стояла женщина. Никаких регалий, никакой «святости». Просто лицо, у которого был дом для каждого из его взглядов. Волосы — как тень на снегу, глаза — как те, в которых видно окно и мир за ним. На шее — тонкая нить, к которой подвешен маленький серебряный ключик — похожий на тот, что Варя бросил в купель, только меньше, домашний.
— Ты… — он не успел найти слово. Оно само пришло. — Мама?
— Да, — сказала она. — Я — Айла.
Слово было как глоток холодной воды после жаркого дня: всё стало на место.
— Я думал… — он остановился. Не хотел врать даже во сне. — Я не думал. Я привык не думать о том, чего нет.
Айла улыбнулась мягко — так, как улыбаются тем, кто наконец перестал держать спину там, где можно лечь.
— Ты всё делал правильно. До сих пор.
— До сих пор? — он поднял голову. — Значит, дальше — неправильно?
— Дальше будет больно правильно, — сказала Айла и подошла ближе. Он почувствовал запах — не ладан и не хлеб, а простое: чистая ткань, тёплые руки, немного — трава. — Я пришла, чтобы предупредить. Твой отец хочет уничтожить мир.
Слово «отец» ударило в уши и грудь одновременно. Он видел ночного незнакомца, звавшего себя Мраком, чувствовал ту осторожную силу, которой тот коснулся самого Шва. Слово «хочет уничтожить» выглядело рядом с ним — страшно правдиво.
— Мрак, — сказал Странник так, будто проглатывал нож. — Это он.
— Да, — кивнула Айла. — Он — Мрак. Он — ночь без звёзд. Он — мой когда-то возлюбленный и твой отец. И он решил, что мир — ошибка, которую пора стереть. Не из злобы. Из упрямства. Он не терпит «почти», «примерно», «как-то». А мир — весь из этих слов.
Странник — сын — вытянул руку. Она не дрожала, просто была — его.
— И что мне делать? — спросил он очень спокойно. — Как всегда — держать?
— Как всегда — держать, — согласилась Айла. — Но и ещё. Надо будет отпустить. Меня. Кое-что во мне. И его — тоже. Не навсегда. На миг. Чтобы он увидел, что пустота не выживает, если её не кормят.
Он молчал. В этом молчании лежала её правда. И его — тоже.
— А как мне звать себя, когда буду стоять с ним? — спросил он затем. — Я жил без имени всю дорогу, потому что ни одно не было точным. Вода спросила. И я сказал «тот, кто держит». Но так не может быть всегда. Скажи.
Айла положила ладони ему на виски — так, как делают те, кто много лет хотели это сделать.
— Элай, — сказала она. — Твоё имя — Элай.
Звук прошёл через него, как тёплый свет. Стали понятны многие их «потом». Кто-то в купели шевельнул серебряной точкой. Где-то очень далеко мелькнул скол на пороге детства. И даже линия на ладони — та, которую он всегда считал «лишней», — вдруг нашла себе продолжение.
— Элай, — повторил он. — Слышится легко. А держится — крепко.
— Имя — не броня, — предупредила Айла. — Это — ключ. Не забывай. Им открывают. Им не прикрываются.
— Я не забуду, — пообещал Элай (и Странник внутри него чуть опустил голову — не сдался, уступил место).
— Скажи своим, — попросила она. — Не все. Скажи тем, кто держит тебя. Они — твои «узлы». Без них ты сорвёшься.
— Варя, Сая, Линнари, Нима, Бульдозер, — назвал он. — И — Мора с Кианом, хоть их здесь нет. Они — тоже.
— Тогда иди к ним утром, — сказала Айла. — Скажи: «Меня зовут Элай». И скажи: «К нам идёт ночь без звёзд». Они поймут. Они умны. Они любят тебя. И любят мир. Этого достаточно, чтобы встать рядом.
Сон дрогнул. Вода темнела — не угроза, обычная усталость. Айла наклонилась и приложила лоб к его лбу.
— Я рядом, — произнесла она. — Как тишина под песней. Как свет под кожей. Как твоя память — под именем. Не бойся. Бойся только лжи, где её не было. Остальное — мы умеем.
— А ты? — спросил он. — Ты боишься?
— Боюсь за вас, — призналась она. — Но не боюсь вас. Это — разные вещи.
Она отстранилась на шаг, посмотрела — так, как смотрят в последний раз перед дорогой, которая всё равно ведёт в одно место. И улыбнулась — так, как улыбаются тем, кого отпускают, чтобы вернули.
— Элай, — повторила Айла. — Встань утром и назови себя. Это будет начало конца — и начало начала.
Сон закрылся — не крышкой, мягко, как занавесь. И он, уже просыпаясь, окончательно понял: теперь можно держать не только других. Теперь можно держать самого себя.
Он проснулся так, как просыпаются те, кому давно пора сказать правду. Небо над крытым настилом стало молочным. Вода в каналах была почти чёрной, но уже не тянула — просто лежала и смотрела. Летта сидела у бортика, вполголоса перечисляя — как Варя накануне — травы и имена.