— Не один ты умеешь повторять мои движения, — бросил он отражению.
Отражение попыталось обойти его, но прямо из витрины вышел Тал. Он был чуть бледнее обычного, но глаза — живые.
— Я знаю твой ритм, — сказал он отражению. — И я умею сбивать шаг.
Тал бросил под ноги отражению мяч — тот самый, который был чёрным в луже. Мяч коснулся мостовой и взорвался облаком чёрного дыма, заслонив обзор.
Странник воспользовался моментом, перерезав одну из «зеркальных нитей», тянущихся от отражения в дома. С треском лопнула целая витрина, и в её отражении теперь был только он один.
Отражение зашипело.
— Думаешь, отрезав нити, ты избавишься от меня? Я в каждом окне, в каждой луже!
Но город уже был на его стороне.
Жители, вышедшие на улицу, делали странные вещи, но это работало:
- Старик с ножами втыкал клинки прямо в зеркала, и те трескались;
- Девушка из кофейни выливала кипяток на мостовую, и там, где падала вода, отражения отступали;
- Старуха с пирожками бросала их в окна, и за стеклом гас свет.
Каждое разбитое или погашенное отражение ослабляло его двойника.
— Ласт, выбирай! — крикнул Странник, и впервые в жизни почувствовал, что говорит с городом как с живым.
Дома дрогнули. Витрины рассыпались. Фонари вспыхнули так, что ночь стала похожа на день.
Отражение закричало — звук был, как треск стекла.
Странник бросился вперёд, и в его руке оказался тот самый медальон, что дала старуха у второй арки. Он сжал его, и металл раскалился, излучая свет.
— Это моё место, — сказал он. — И ты туда не вернёшься.
Он ударил медальоном в грудь отражению. То закричало, и его тело пошло трещинами, как зеркало, в которое бросили камень. Через миг оно взорвалось осколками света и дыма.
Вихрь стекла рассеялся.
Молчание улицы сменилось шумом: скрипели двери, распахивались окна, слышался детский смех. Лужи снова отражали не тьму, а небо. На домах зазеленели плющи, в окнах засияли цветы, даже булочная на углу открыла двери, и запах свежего хлеба потянулся по улице.
Город расцветал прямо на глазах.
Жители смотрели на него. Грин кивнул, Эмири тихо сказала:
— Теперь этот круг не замкнётся. Пока ты не вернёшься.
Тал подошёл ближе, бросив взгляд на пустую мостовую.
— Ну, для человека, который «не хотел задерживаться», ты неплохо тут поработал.
— Ты останешься? — спросил Странник.
— Я? Я уже давно здесь остался. Но, может, теперь смогу ходить, куда захочу.
Он прошёл по улице, и город словно провожал его: фонари мигали мягко, а в витринах отражения больше не жили своей жизнью.
На выходе из Ласта он ещё раз оглянулся.
В окне самого высокого дома стояла женщина в белом. Но теперь она улыбалась.
— До встречи, — сказал он. И пошёл дальше.
Город, который не слушает
Саймора встретила его беззвучно.
Не тишиной — нет. Тишина бывает мягкой, как плед, или звонкой, как морозное утро. Это было что-то другое. Глухое. Будто всё вокруг было в закрытой стеклянной банке, и любой звук тут же вяз в невидимой плотной воде.
У вокзала — табличка, выцветшая и перекошенная:
«Саймора. Город, где слова умирают.»
Странник читал, хмурясь.
— Оптимистично, — пробормотал он вслух. И тут же почувствовал странное: его слова не отразились в воздухе, не разошлись эхом, а просто… растворились, как капля чернил в море.
На перроне стояли несколько человек. Они не смотрели на него прямо, а скользили взглядами, как будто он был чем-то вроде внезапного порыва ветра. Все двигались медленно, неторопливо, и — самое странное — рты у них почти не открывались.
Первым к нему подошёл мужчина лет сорока, в тёмном длинном плаще и с лицом, которое казалось… вымытым от эмоций. Мужчина остановился, приподнял руку в приветствии, достал из внутреннего кармана небольшой блокнот и быстро написал:
«Ты чужой. Здесь не говорят. Лучше молчи.»
Странник посмотрел на него, чуть приподнял бровь, кивнул и ответил жестом — ладонью вниз, будто успокаивая.
Дорога от вокзала вела через широкую площадь. Здесь всё казалось странно «впавшим» в себя: дома со шторами, за которыми угадывались силуэты, но ни одного слышимого голоса. Деревья с толстыми листьями, которые не шелестели даже от лёгкого ветра. Фонари, у которых свет был мягким, приглушённым, будто им тоже велели «не шуметь».
Он заметил лавку с вывеской «Хлеб и молчание». На прилавке сидела женщина в фартуке, перебирала буханки хлеба и беззвучно напевала — или, скорее, имитировала пение. Её губы двигались, но из них не рождалось ни звука. Когда он приблизился, она кивнула, разрезала одну буханку и подала ему. Вместо цены положила на прилавок маленький камень с вырезанным символом.