— Символ за хлеб? — тихо сказал он.
Она лишь улыбнулась и приложила палец к губам.
Дальше была улица с рядами мастерских. Здесь кузнец бил молотком по наковальне, но каждый удар был как мягкий толчок в грудь — без привычного звона.
На углу стоял мальчик с деревянной рогаткой, направленной в небо. Он не стрелял, а следил глазами за полётом птиц. Когда Странник проходил мимо, мальчик подскочил к нему и быстро вылепил из куска воска маленькую фигурку. Фигурка — его собственное лицо.
Мальчик вложил её ему в ладонь и шёпотом, едва слышно, сказал:
— Береги голос.
Странник хотел спросить, что это значит, но мальчик уже нырнул в переулок и растворился.
У городской ратуши он увидел странное действо: несколько человек в тёмных одеждах стояли в круге, держа в руках большие кувшины. Они поочерёдно подносили горлышко к губам, будто пили, но вместо жидкости из кувшинов вылетал дым — густой, белёсый. Дым поднимался и исчезал в воздухе.
Один из участников заметил Странника и жестом пригласил его.
— Нет, спасибо, я на строгой диете, — усмехнулся он.
В ответ — только лёгкий поклон.
Когда солнце клонилось к закату, он понял, что устал. Гостиницу он нашёл по указателю — стрелке с нарисованным ключом. Девушка на ресепшене — тонкая, как тень, с длинными тёмными волосами — молча протянула ключ. На мгновение их взгляды встретились. В её глазах было тревожное мерцание — как у того, кто хочет что-то сказать, но знает, что это опасно.
Номер оказался простым: кровать, стол, шкаф. Ни зеркал, ни часов, ни телевизора, ни даже ржавого чайника. Зато стены были плотные, обшитые чем-то мягким — он понял, что материал поглощает звук шагов.
Лёжа на кровати, он подумал, что в Сайморе молчание — не привычка и не вежливость. Это закон. И он пока не знал, кому оно выгодно.
Утро началось с прогулки по старой части города. Он заметил, что плитка под ногами была испещрена странными углублёнными письменами. Когда он задерживался на одном месте дольше нескольких секунд, узоры менялись — словно реагировали на его присутствие.
На маленьком рынке он жестами попытался купить фрукты. Старушка в синем платке вложила ему в руку яблоко и дважды хлопнула себя по груди. Он понял: жест означал «береги сердце».
В стороне он заметил здание театра — старое, выжженное, с поломанными колоннами. И всё же люди сидели на камнях в амфитеатре, глядя на пустую сцену. Никто не шевелился, но у многих на глазах блестели слёзы.
Странник сел среди них, закрыл глаза и… услышал. Не звуки, а тёплое, родное чувство, будто издалека к нему тянется голос. Его голос. Детский. Когда он ещё умел петь.
Он открыл глаза — и всё исчезло. Но ощущение осталось.
В библиотеке он нашёл хранителей — троих, в длинных серых одеждах. Они не писали, не говорили — общались через взгляды и жесты. Один, высокий мужчина с лицом, будто высеченным из камня, протянул ему старое перо и указал на карту города. Там была отмечена точка — зал под театром.
И он понял: туда он пойдёт ночью.
Ночь в Сайморе была ещё более глухой, чем день.
Не скрипнула ни одна дверь, не проехала ни одна повозка, не щёлкнул ни один замок. Даже шаги казались чужими — он ловил себя на мысли, что идёт как вор.
Театр возвышался над площадью чёрной тушей. Его фасад был треснувшим, мраморные колонны — с выщербленными краями, а внутри зияла пустота. Слева от сцены он заметил боковую дверь, которую днём охранял старик, но теперь она была открыта.
Он вошёл в коридор, который вёл вниз, под сцену. Стены были покрыты старыми символами — круги, спирали, знаки, похожие на человеческие уши, перечёркнутые крестом. Пахло пылью, старыми досками и чем-то ещё… сырым, как в пещере.
Внизу — массивная деревянная дверь, сплошь заклеенная полосками бумаги с нарисованными символами.
Это была печать молчания. Он не сомневался.
Он поднял руку, коснулся бумаги, и в тот же миг она стала холодной, как лёд. Символы на мгновение засветились — и потускнели.
— Я не нарушу. Я открою, — прошептал он.
Дверь дрогнула. Треск дерева — глухой, будто он слушал его через толщу воды. И створки медленно разошлись.
Зал был огромен.
В центре возвышался стеклянный резервуар — цилиндр, наполненный чем-то вроде туманной воды. Но внутри этой воды парили… голоса.
Он видел их: маленькие светящиеся шары, каждый с едва различимым узором, словно отпечатком чьей-то души. Они двигались медленно, касались стенок резервуара, но не могли вырваться.