— Если это верёвка живая, значит, мы в гостях у очень странного рыбака, — буркнул Бульдозер. — Нет, это корни. Но не дерево. Эти растут вниз.
Где-то в глубине одного из проходов что-то звякнуло. Лёгкий металлический звук, как капля по чаше. И за ним — еле слышный женский голос:
— Здесь…
Оба замерли.
— Слышал? — спросил Бульдозер.
— Да.
— Либо это она, либо что-то, что хочет, чтобы мы подумали, что это она.
— Пойдём.
Они выбрали проход, откуда шёл звук. Шаги отдавались глухим эхом. Стены здесь были из более тёмного камня, с глубокими трещинами, из которых сочилась вода. Иногда в воде отражались крошечные блики — но откуда брался свет, было непонятно.
— Я не люблю такие места, — сказал Бульдозер. — Здесь стены как будто слушают.
— Они и слушают, — ответил Странник. — И запоминают.
— Отлично, пусть тогда помнят, что я пришёл с кувалдой, — буркнул он и похлопал по ремню, на котором висел тяжёлый инструмент.
Впереди показалась дверь. Она была из металла, вся покрытая вмятинами и ржавыми пятнами, но замок блестел, как новый.
— Это… свежий замок, — заметил Странник.
— Значит, кто-то хотел, чтобы сюда не ходили. — Бульдозер вздохнул. — Придётся разочаровать.
Он размахнулся, и кувалда с глухим ударом врезалась в замок. Металл жалобно застонал, и через пару ударов дверь открылась.
За ней была комната.
Посреди — девушка. Молодая, бледная, в рваной одежде. Она сидела, привязанная к каменному столбу, глаза закрыты. Вокруг неё на полу был выложен круг из металлических пластин, на которых вырезаны символы. Символы шевелились, будто были сделаны из червяков.
— Живая, — сказал Бульдозер, присев рядом. — Но как будто спит.
— Не спит, — поправил Странник. — Её держат в каком-то сновидении.
И в этот момент стены вздохнули.
Стены вздохнули — так, будто кто-то приложил ухо к нашему разговору и решил прервать. Воздух похолодел. Пламя в фонаре Бульдозера легло набок, как трава перед бурей.
— Держи круг, — тихо сказала Сая. Она уже скользнула внутрь и ощупывала взглядом металлические пластины на полу. Символы шевелились, как живые, и это раздражало на уровне инстинкта. Хотелось наступить и раздавить. Странник не стал — некоторые вещи, если их «раздавить», выбираются наружу вдвое злее.
— Ты посмотри на эту красоту, — хмыкнул Бульдозер, приседая так, чтобы прикрыть плечом девушку. — Кто-то очень старался, чтобы хороший человек плохо поспал.
— Это не «плохо поспал», — прошептал Странник. — Это удерживающий сон. Внутри сна — дверь. За дверью — память. Если её вытащить силой — человека разорвёт.
— Спасибо, что объяснил так, чтобы я этого никогда не делал, — сказал Бульдозер и поднял кувалду чуть выше. — То есть аккуратно?
— Очень, — кивнула Сая. — И не трогай вот эти две пластины. Они сшивают сон. Если их сдвинуть — сон провалится.
— В моём ремесле, — вздохнул он, — «не трогай» — редкий совет. Но я постараюсь.
Темнота в углах комнаты стала гуще. Никакой мистики — просто ощущение, как когда заходишь в тесный чулан и понимаешь, что там, кроме бочек, есть чьи-то глаза.
— Ну наконец-то, — сказал голос. — Я уж думал, придут очередные поклонники антиквариата с обетовыми свечами и плохой латынью. А то вы — живые, свежие. И инструменты блестят. Мило.
Грим вышел из стены не как призрак, а как тень, на которую случайно пролили ртуть. Он был высокий и худой, лицо — слишком гладкое, а глаза — слишком пустые. На нём висела одежда жреца: когда-то белая, теперь цветом извести, испачканной пеплом. На горле — ожерелье из костяных пластин, на которых плясали микроскопические буквы, как мушки над болотом.
— Давайте, — продолжил он вполне учтиво. — Представьтесь. Я люблю знать имена тех, кого потом буду вспомнить в неприятном тосте.
— Мы не на приёме, — сказала Сая. — Мы забираем девушку.
— Отговорка столетия, — сочувственно вздохнул Грим. — И каждый раз одинаковая. «Мы забираем», «мы спасаем», «мы не думали, что выйдет так дорого». Учтите: я не монстр. Я — функция. Я держу врата там, где ваши милые города забыли поставить дверь.
— Функции не врут, — отрезал Странник. — А ты врёшь.
— Это не ложь, — обиделся Грим. — Это художественное преувеличение. Без него жизнь — скучная, а смерть — безвкусная.
Он отметил кувалду Бульдозера, тонкую сталь ножа Саи, тугую тень у рукояти клинка у Странника — и даже сделал учтивый жест, как дирижёр перед симфонией.
— Прелюдия закончена. Антрактов не будет.
Он щёлкнул костяшками пальцев. Потолок сел на нас тяжёлой звуковой волной — не громом, а глубинным «бух», как если бы где-то под ногами упало каменное сердце. Из стен выползли тени-псы: высокие, узкие, с головами, составленными из острых углов. У каждой пасти — по два ряда зубов, как у шестерён.