— Собачек — на меня, — сказал Бульдозер с счастьем рабочего, которому наконец-то выдали настоящий фронт. Он сделал шаг навстречу, подставил демону левую руку (на коже вспыхнули под кожу вбитые рунические шрамы — «держи», «стой», «не рви») и встретил пасть правым хук-кувалдой. Раз. Два. Три. Каждый удар отзывался в костях комнаты глухим аккордом. Одна тварь развалилась и распалась серым снегом. Вторая попыталась прыгнуть на спину — Сая прошла под ней, как под качелями, и разрубила связки на «коленях», оставив тень ползти, как сломанный паук.
Третья пошла на Странника. Он встретил её пламенеющим ребром клинка, но тварь не развалилась, а сцепилась с клинком, как липучка. Потянула. Клинок запел — низко, злым «эээ», будто его тянут в чужую колею.
— Не тяни, — спокойно сказала Сая, перехватывая у тени горло петлёй из чёрной тесьмы, которую вынула будто ниоткуда. — Она питается усилием.
Странник отпустил — не лезвие, а намерение — и ударил не силой, а пустотой, лёгким касанием. Тварь, потеряв «топливо», сползла и рассыпалась в пыль.
— У-у-ух, — Грим похлопал, как аристократ в опере. — Вы хотя бы читали наставления. Это приятно. Но пункт третий вы пропустили.
Потолок зашелестел. Из темноты посыпался чёрный дождь — вороний рой. Не птицы — глаза. Каждый глаз — чёрная капля с зрачком, каждая капля — игла. Они стремительно закрыли свет фонаря, и стало как в улье, только жужжание шло по нервам, а не по воздуху.
Сая прижала девушку плечом и накрыла её своим плащом, на который были нашиты крошечные зеркальца. Рой, натолкнувшись на зеркала, начал путаться в собственных отражениях и вязнуть. Глухой, довольный свист — и Бульдозер, как сено вилы, подцепил кувалдой клуб роя и вбил его в стену. Чернота расплылась пятном, потекла вниз густой смолой и замерла.
— У меня вопрос, — сообщил Бульдозер. — Если это «прелюдия», то что у нас будет на «кульминации»? Прошу — без фейерверков, я в шлеме.
— Бесит, когда вас трое, — признался Грим. — Всегда приходится импровизировать.
Он сделал шаг — нет, «шаг» был неправильным словом; мир сам подвинулся под него. Грим оказался рядом со Странником так, будто пространство лениво потянулось. Костяные пластины на его горле зазвенели — каждый звук неприятно царапал зубы. В воздухе появились цепочки звуковых «кляпок», и одна из них обвилась вокруг горла Странника: не давила, но украла тембр, намерение, голос. Движение стало тяжелее.
— О-о, — одобрил Грим. — Вот теперь мы разговариваем на моём языке.
Сая метнулась — ножом по звуку, как по ленте. Искра. Лента лопнула, и зал снова заполнился дыханием.
— Вам двоим, — протянул Грим, — стоило бы поменяться оружием: он — тонкий, вы — тяжёлая. Но вы упрямы. Люблю упрямых. Они делают всё долго, интересно и с трагической развязкой.
— Твоя развязка будет короткой, — сказал Странник.
— Возражаю, — легко ответил Грим и хлопнул ладонями.
Пол дрогнул. Круг из металлических пластин вокруг девушки закрутился — тихо, на полтона, как старый граммофон, когда кто-то прижал иглу. Символы на пластинах ожили — не ползли, а «читались», как бегущая строка: «Оставайся. Не уходи. Ложись спать и помни без боли. Боль — это шум.»
— Он втягивает её глубже, — прошептала Сая. — Ещё немного — и добраться сможем только с той стороны.
— Какой «той»? — уточнил Бульдозер.
— Где сон — это грунт, а реальность — воздух. Там не ходят с кувалдами.
— Тогда повезло, что у меня кувалда универсальная, — мрачно сказал он и опустил железо точно между двумя пластинами, где мерцали самые «сшивочные» знаки. Удар не разбил металл — только «сбил тон». Игла заскрипела. Запись дала трещину.
Грим отступил, и из его тени поднялись цепи — тонкие, как змеи. Одна метнулась к запястью Саи, вторая — к горлу Бульдозера, третья — к клинку Странника. Сая ушла вниз, цепь прошила воздух, и она перехватила её локтем, позволив обвиться вокруг ткани. Сдернула — и намотала на браслет, мгновенно нашёптывая на металл собственные слова. Цепь задрожала и превратилась в безобидный «поясок», упав к ногам.
Бульдозер просто схватил свою цепь рукой — кровь пошла моментально, металл был жадным — и, рыкнув, потянул на себя всем весом, как тащит упёртую корову. Цепь хрустнула, тень на секунду разлохматилась.
— Я терпеть не могу интрижки, — сообщил он. — Давайте уже честно. Ты — туда. Мы — сюда.
Он дёрнул из вороха инструментов короткий лом и, как скобу, «вынул» из пола один из сегментов круга. Символы завопили — настоящим звуком, неприятным, как скрип стекла по стеклу. Девушка дёрнулась, будто волна прошла по телу, и что-то в её лице ожило: складка у губ, едва заметный морщинистый лучик на виске.