— Ещё один, — сказала Сая. Голос — ровный, но глаза — в точке, где сон сцеплялся с реальностью.
Грим вдруг улыбнулся. Не «театрально», а по-настоящему — коротко и злорадно.
— Вы же не спросили, от чего этот круг защищает вас, пока вы его ломаете.
Из глубины алтаря поднялась рука. Тёмная, как недожжённый уголь. Потом — вторая. Потом — лицо, у которого не было черт, но была дырявая улыбка. Оно повернулось туда, где стояли они, и шевельнуло… не губами — отсутствием губ. В комнате пахнуло затхлой колодезной водой, в которой годами гниют слова.
— Стало веселее, — сухо сказал Бульдозер и поставил ногу на край круга, удерживая «пластинку» от нового поворота. — У меня три удара до того, как этот особенно обаятельный товарищ поднимется по пояс. Странник, придумай чудо. Сая, прикрой мне шею: если у меня её сейчас откусят, я буду долго жаловаться.
Сая уже была на месте: нож — выше ключицы Бульдозера, вторую руку она держала ладонью к монстру — там зажёгся её невидимый «звук». Это был не свет — вибрация, как струна. Когда существо попыталось шагнуть, ладонь Саи встретила его «ноздреватую» грудь, и оно словно налетело на невидимую перепону.
Странник встал напротив Грима. Тот разглядывал его с любопытством учителя, наблюдающего ученика у доски.
— Сейчас будет имя, да? — спросил Грим. — Честно, я не против. Мне надоело держать всё это бездарное великолепие. Только, пожалуйста, никакого «свет-свет-свет». Это так девятого века.
— Никакого, — сказал Странник и закрыл глаза. На секунду — не больше. Потому что имя, которое требовалось, было не снаружи — внутри. Не чужое и не богов — человеческое. Он вспомнил короткий шёпот из каменных ниш под мостом, тот самый забытый слог, что остался после встречи с Тенью Памяти. И понял: здесь нужен не гром, а шов.
Он вдохнул и произнёс почти неслышно: «Связь».
Слово не вспыхнуло — оно сомкнуло. Как если бы всё, что было оборвано — в нём, в девушке, в самом помещении — на секунду снова стало целым. Круг перестал вертеться, как пластинка, повернувшаяся на полутона назад. Символы сбились, как муравьи после дождя. Рука из алтаря, поднимающаяся на нас, на миг «запнулась», как если бы ступень пропала — и провалилась обратно.
— Что это было? — охрип Грим. — Нельзя так! Это нечестно! Вы должны кричать что-нибудь ослепительное и стыдное, а не… штопать реальность!
— Мы не в театре, — сказал Странник.
— Ещё как в театре! — завопил Грим, но в этом был смех, нервный, истеричный. — Хорошо. Тогда акт второй.
Он рванул ожерелье — костяные пластины рассыпались веером, как падающие ноты. В стенах заскрипели «шторы» — слои тени сползали, готовясь закрыться. Если закроются — не разожмёшь.
— Сейчас, — прошептала Сая. — Ещё один сегмент.
Бульдозер не ответил словами. Он сменил хват, отбросил кувалду, взял лом и, как хирург, поддел нужное место. Один рывок. Второй. Третий — с рыком, каким рычат те, кто поднимает на руки обрушившуюся балку. Металл сдался. «Запись» разомкнулась.
Девушка вздохнула. Настояще. Плечи дёрнулись. Глаза, ещё закрытые, заплясали под веками.
— Давай, давай, — бормотал Бульдозер, не замечая, что говорит вслух. — Возвращайся. Нам очень нужно, чтобы ты была.
Грим закружил руками — из пальцев пошёл «дождь» узких, как иглы, линий. Это были не лучи — «планки», которыми он пытался снова собрать тюрьму. Сая перекрывала их ножом, и от каждого удара воздух звенел. Странник держал «шов» — слово «Связь» — в груди, как удерживают тяжёлую дверь плечом, пока друзья выбираются наружу.
Алтарь загудел. Из трещин полезли те самые корни-сухожилия — теперь уже явно «нервы» храма. Они пытались связать всё заново. И тут Бульдозер сделал то, что делают люди, когда им не хватает «тонкой магии»: полез рукой туда, куда лезть нельзя.
— Бульдо… — успела сказать Сая.
— Не спорь, — отрезал он и ухватил «нерв». На мгновение его скрючило — ток прошёл от запястья к плечу, глаза побелели. Он ухмыльнулся — и потянул. Нерв хрустнул. Алтарь осел на полдюйма. Девушку отпустило — так резко, что она открыла рот и попыталась вдохнуть, как после долгого нырка.
— Теперь, — сказал Странник. И впервые за всю схватку позволил себе гром. Он поднял клинок, и тот не вспыхнул — загудел, как колокол. Этот звук не был «светом». Он был именем для тех, кто забыл, что такое звучать. Каменные стены отозвались, как барабаны. Металлические пластины перескочили на правильные места — не «оковы», а «контуры», по которым кровь должна течь, чтобы не разливаться.