— Он из тех, кто плывёт, — сказала Сая, устроилась удобнее и закрыла глаза. — И громко машет руками.
Под мостом было тепло от костра. Сверху шуршала жизнь. Внизу спала темнота — уже не злая, просто темнота.
Утром они уйдут. Но сейчас — пауза. Та самая, без которой любая песня превращается в шум.
Город со шрамом
Ночь здесь наступала без предупреждения.
Не медленно кралась по крышам, не затягивала тучи — а просто опускалась разом, словно кто-то сорвал с неба покрывало и накрыл им город.
Ларкан никогда не был городом, который можно найти случайно. Карты его не показывали, а дороги, ведущие сюда, путались, словно лесные тропы, которыми давно никто не ходил. Тот, кто всё же попадал сюда, почти всегда искал что-то конкретное — или кого-то. И почти всегда уходил другим… если уходил вообще.
Город называли Ларкан, но само это имя произносили редко. Слишком часто оно оборачивалось бедой. Те, кто осмеливался сказать его вслух, иногда теряли голос. Иногда — исчезали. Чаще всего их находили через пару дней — бродящих по улицам, глядящих в пустоту, с лицом, на котором не было ничего, кроме неестественной улыбки.
Странник стоял на краю улицы, выложенной большими каменными плитами, каждая из которых глухо отзывалась под ногой, как крышка над пустотой. Дождь лил без звука — странное ощущение, когда ты видишь, как капли ударяются об асфальт, но не слышишь ни единого плеска. Зонтики здесь не раскрывали. Не потому, что их не было, а потому что местные… просто не хотели.
Фонари стояли по обеим сторонам улиц, но в них не горел свет. В некоторых стеклянных колбах вместо ламп висели крошечные зеркала. И если присмотреться, можно было заметить, что в них отражается не улица, а что-то другое — сцена с красным занавесом, фигура в фраке, аплодисменты в темноте.
Город дышал, но не ветром, а тихим гулом. Он казался где-то на границе слышимого — как шёпот множества голосов, наложенных друг на друга. Слов нельзя было разобрать, но тон был всегда один и тот же — настойчивый, тянущий внутрь.
Странник знал, что в таких местах опаснее всего — не демоны, а забвение. Здесь можно было остаться даже без боя — просто забыв, кто ты.
Он медленно пошёл по улице. Мимо — витрины старых магазинов, на которых давно облупилась краска. В окне старого парфюмерного салона стояло большое зеркало. Оно было мутным, но в нём что-то двигалось. Он сделал шаг ближе и понял, что зеркало не отражает его лица. Вместо него в отражении стояла тень, вытянутая, с размытыми краями, словно нарисованная углём в спешке. Она шевельнула рукой, коснувшись воздуха за его плечом.
Он обернулся — пусто.
Внизу зеркала кто-то нацарапал ногтями:
"Здесь всё — игра. Не забывай, кто ты."
Слова были свежими — осколки стекла ещё не успели осыпаться на пол.
Он собирался идти дальше, но в глубине переулка заметил фигуру. Старик, в длинном, пропитанном влагой пальто, стоял перед разбитым зеркалом и разговаривал с ним.
— Я сказал тебе, хватит! — голос его дрожал от злости и страха. — Я не буду больше играть твоего брата! Это было тогда, это прошло!
Трещины на зеркале чуть дрогнули. Изнутри, из отражения, высунулась тонкая костлявая рука, украшенная множеством тяжёлых колец. Она коснулась старика, и тот осел на землю, словно у него забрали все силы.
Странник бросился к нему. Старик ещё дышал, но его лицо… было чужим. Не искажённым, не изуродованным — просто не своим.
— Кто ты? — спросил Странник.
— Я… теперь тень, — прошептал старик. — Кто-то другой играет меня.
Странник поднялся и, не оборачиваясь, пошёл прочь. Он знал, что в таких случаях возвращаться бесполезно — тень не отпускает того, кого надела, как маску.
— Я думала, ты сюда не сунешься, — раздался за спиной голос.
Он обернулся — и увидел Саю. В капюшоне, с кинжалом за спиной и мешком, набитым странными предметами, она выглядела так, словно только что вернулась с разбойничьего рейда. Её глаза блестели — смесь усталости и азартного интереса.
— Кто-то должен, — ответил он.
— Здесь люди пропадают у зеркал, — сказала она, подойдя ближе. — А потом возвращаются… но уже не они. Улыбаются чужими ртами. Смеются не теми голосами.
Она достала из мешка театральную маску, выкрашенную серебром.
— Все пропавшие когда-то играли в одной труппе. Театр сгорел лет десять назад.
— Но что-то в нём осталось, — кивнул Странник. — Как всегда.
— Как всегда, — повторила она и вдруг напряглась, глядя за его спину. — А вот и наш третий.
Из переулка вышел Бульдозер. Промокший до нитки, с металлическим ломом на плече, он выглядел так, словно шёл сквозь бурю и драку одновременно.