— Он добрый, — шепнула Сая одной девочке, которая вцепилась в её руку так, что пальцы побелели. — Просто громкий.
— Я слышу, — сказал Бульдозер. — И не спорю.
Странник стоял чуть в стороне, глядя на фасад. На обгоревшей афише, где когда-то было написано «Премьера. Последний акт», теперь кто-то тёплым пальцем вывел в мокрой копоти: «Занавес открыт». И это было то же самое, что вдох — не фонетика, физика.
— Он вернётся? — тихо спросила Сая, глядя на тёмные кулисы.
— Режиссёр? — Странник качнул головой. — Может. Но сцена теперь не держит имена. Если и вернётся — не так легко.
— А Пьеро? — спросил Бульдозер.
Они обернулись. Мальчик стоял у самой кромки порога, чуть наклонив голову, как будто прислушивался к последнему шёпоту театра. Улыбнулся — и шагнул назад. Не на площадь — в темноту кулис.
— Эй! — Бульдозер рванулся, но Сая остановила.
— Он — из этого места, — сказала она мягко. — Иногда дом отпускает — иногда нет. Он сделал свой выбор.
На камне у дороги осталась маска — с нарисованной слезой под глазом и треснувшим лбом. На внутренней стороне кто-то нацарапал ногтем: «Занавес закрыт. Но я буду в следующем акте.»
— Уважительно, — сказал Бульдозер, поднимая маску. — По-пьеровски.
Он повертел её в руке, посмотрел на козырёк своей нелепой кепки и… надел маску на концовку лома, как шутовской флажок. Получилось глупо и как-то правильно: память — не для полки, а чтобы ходить вместе.
Последние штрихи ночи
Люди расходились. Дождь уже не резал тьму, он её мыл. В одном окне зажгли чайник — и от его свиста разом заулыбались десять человек, будто это самая лучшая музыка на свете. На перекрёстке двое спорили, как правильно произносить «Ларкан»: на первый слог или на второй; третьему было всё равно — он шёл босиком по тёплым лужам, оставляя шлёпающий ритм.
— Мы остаёмся до рассвета, — сказала Сая. — На случай, если зеркала решат отыграться.
— Я — за, — Бульдозер отжал козырёк и выжал из него поток воды. — А ещё я — за горячий напиток. Любой температуры, лишь бы горячий. Кто со мной?
Кто-то из жителей уже волок из соседней забегаловки огромный самовар, у которого была только одна кнопка — «вопить». Он вопил, как раненый кит, но из носика шёл пар — и Бульдозер был счастлив.
— Наливайте героям, — сказал кто-то.
— Герои — завтра, — отмахнулся Бульдозер. — Сегодня — рабочая смена. И, пожалуйста, если кто-нибудь принесёт сахар — я перестану ломать зеркала. Ладно, нет. Но постараюсь.
Странник сел на ступени, прислонился к колонне и на секунду прикрыл глаза. Никаких голосов в голове — только дождь и тихие разговоры. Сая опустилась рядом, скрестив ноги, и провела ладонью по мокрому камню — как будто благодарила.
— Как ты догадался сжечь сценарий? — спросила она.
— Это была не пьеса, — ответил он. — Это список имён. Списки — вещи сильные. Их надо рвать правильно.
— Будем спорить об этике разрушения списков? — она боком улыбнулась.
— Завтра, — сказал он. — Сегодня — пей.
Она сделала глоток из его кружки, поморщилась:
— Это не чай.
— Это победа, разведённая кипятком, — уверенно сказал Бульдозер и плюхнулся рядом, поставив лом-маску вертикально, как штандарт. — Пейте, пока тёплое. А завтра я вас поведу в место, где продают самые правильные пончики на свете.
— У нас план? — удивилась Сая.
— У нас — пончики, — уточнил он. — А план у нас будет, когда проснёмся. Странник, ты вечно серьёзный — кивни, что это блестящая стратегия.
— Это рабочая стратегия, — кивнул Странник. — Блестеть необязательно.
Ночь в Ларкане — та, что «без предупреждения» — не ушла. Она просто стала другой: с запахом мокрой корицы от пончиков, со звоном самоварной крышки, с криком ребёнка «смотри, я настоящий!», с ворчанием Бульдозера, с мягким смехом Саи. И с городом, который впервые за долгие годы произнёс своё имя и не испугался собственного голоса.
Под утро дождь перешёл в морось. В зеркалах на фонарях отражались только крыши и редкие птицы. На фасаде театра кто-то дописал к вчерашнему: «Занавес открыт. Вход свободный — для живых.» А под надписью аккуратно — мелом — маленький знак Саи: «↗ слушай».
— Пора, — сказала она, поднимаясь.
— Пора, — согласился Странник.
— Пора? — переспросил Бульдозер, дотягивая третий пончик и швыряя бумагу в ведро так, чтобы та изобразила красивую дугу. — Пора.
Они прошли по площади, минуя ещё тёплые круги людей и парящего самовара. У края улицы лежала маска Пьеро — нет, не лежала: её не было. Кто-то забрал. Может — правильно. Пусть ходит дальше. Пусть появится «в следующем акте».