— Куда? — спросил Бульдозер, привычно кидая лом на плечо.
Странник посмотрел в сторону, где уходили линии домов, где город сужался и становился похожим на сеть ходов. Там жило другое «под»: не театральное — туннельное, дыхание которого слышно было ещё вчера под мостом.
— В город, который дышит туннелями, — сказал он. — Там подземный храм. Холодный. Дальний. Он зовёт.
— Зовёт — идём, — Сая затянула ремни на артефактных сумках. — Но сегодня — после пончиков.
— Я всегда говорил, — подвёл итог Бульдозер, — что лучшая традиция героя — завтракать. И лом.
Они двинулись в утро. Ларкан остался позади — не как страшная ночь, а как место, где снова научились хлопать в ладоши. Город со шрамом больше не стеснялся своего шрама. Он не прятал его в зеркалах — показывал на свету. И это тоже был способ жить.
А впереди уже собиралась новая тишина — другая, с дыханием каменных сводов и эхом шагов. Там им предстояло снова чинить, снова рвать, снова связывать. Но пока — мокрая мостовая, пар от кружек и шаги, которые совпадают. Это и был их звук.
Город молчания
Тьма не была чёрной — она была густой, сине-зелёной, как свежее пятно глубины на карте моря. Сверху проплывали мягкие громады — тени древних китов, и их плавники на секунду перекрывали тусклый свет, будто в городе кто-то моргал небом. Над стеклянным куполом шевелились ленивые пряди водорослей, длинные, как волосы утонувших, и время от времени по ним пробегали серебристые искорки — стайки мелкой рыбы, восход и закат которой случались по неведомому расписанию.
Арианд умел молчать. Но и в этом молчании было дыхание — медленное, вязкое, как у спящего колосса.
— И мы правда туда пойдём? — хмыкнул Бульдозер, затягивая ремни на бронежилете так, будто собирался спорить с геологией. — Серьёзно? После того, как в прошлом городе стены разговаривали, а дождь аплодировал?
— Ты ведь не испугался? — Сая улыбнулась, не поднимая капюшона: в зелёноватом свете купола лицо казалось выточенным из морской соли.
— Нет. Я просто уважаю всякое… старое, — он кивнул в сторону купола. — Особенно то, что может сожрать меня без соли. Хотя, судя по вывеске… — он кивнул подбородком: на полукруглой арке ворот стояла крупная надпись, спаянная из металла и стекла:
ГОВОРИ ТОЛЬКО ПРАВДУ. ИЛИ ЗАМОЛЧИ НАВСЕГДА.
— Красивый дресс-код, — пробормотал он. — У меня словарный запас сразу сдуло до трёх.
Странник не ответил. Он ладонью прочитал металл — шершавый, в трещинках соли, но тёплый, будто его давно держали человеческие руки. Сая приложила ладонь к створке: стекло внутри ворот дрогнуло, как кожа под тихим ударом сердца, и расползлось на две половины. Они вошли.
Внутри пахло мокрым камнем, ламинарией и чем-то сладким, пока неуловимым, как первая ложь в хорошей истории. Воздух был плотнее, чем снаружи, — он задерживался в лёгких на вдохе, будто сам хотел, чтобы его заметили. Звук шёл с опозданием: шаг — и только через мгновение тихий отклик камня. Слово — и только потом едва слышная рябь на стеклянных плоскостях.
Город был цел. По-крайней мере, делал вид. Дома стояли ровно, окна глядели пусто, витрины — чистые. Но в стекле то и дело шевелились тени — не их отражения, а чужие, как будто за стеклом шла параллельная жизнь, отстающая на один забытый вздох.
— Это… что? — Бульдозер понизил голос, как в музеях, где всё «трогать нельзя», и всё равно тянутся руки. — Проекция? История? Вечный рекламный ролик про счастливый мегаполис?
— Воспоминания, — сказала Сая. — Или иллюзии, которые очень хотят быть воспоминаниями. Тут это почти одно и то же.
По улице шли люди — прозрачные, как изморось: мужчина с пакетом, который никогда не порвётся; девочка, прыгающая через воображаемую лужу; женщина, завязывающая шарф мужчине, у которого нет лица. Они не замечали их. Или замечали — но считали частью декорации.
На первом перекрёстке стоял ржавый указатель: «Площадь Раковин», «Кольцевой мост», «Сердечная галерея». Последнее слово кто-то поцарапал ногтем — «Сердечная» превратилось в «Сердеч н я», а «галерея» — в «галере я». Смысл расползался, как вода в песке.
— Слышу, как город хрустит буквами, — сказал Бульдозер. — Это нормально?
— Он проглатывает то, что не может выговорить, — ответила Сая. — И он очень не любит, когда врут.
— И что будет, если я скажу, что не боюсь? — Бульдозер сделал вид, что смеётся. — Иду, значит, такой, ничего не страшно, ну absolutely nothing—
Тут свет на витрине справа словно зацвёл тиной и, стянувшись в кляксу, собрался в лицо — расплывчатую маску, лишённую глазниц. Маска повернулась к ним и распахнула рот слишком широко. От звука, которого не было, у всех троих заломило зубы.