— Не ври, — тихо сказала Сая, не оборачиваясь к нему. — Здесь за это карают. Даже шутя.
— Ладно, — Бульдозер выдохнул. — Я боюсь. Нормально?
Лицо на витрине опало, стекло выгладилось, и в нём снова колыхался зелёный свет.
— Нормально, — сказала Сая.
— Приятно, когда честность не кусается, — пробормотал он. — Хоть где-то.
Они пошли дальше.
Под куполом был свой климат: тёплые «течения» воздуха, едва заметные вздохи по улицам; «волны», когда в дальнем конце проспекта вдруг поднималась лёгкая муть и доходила до них не влажностью, а запахами — корицы, железа, йода, детского мыла. Когда над куполом проплывал кит, свет тускнел, и тени в окнах шевелились быстрее.
— Смотри, — Сая кивнула на витрину парикмахерской. На зеркалах — десятки бумажек, приклеенных изнутри: «Я опоздал», «Прости», «Вернусь», «Уже бегу», «Не злись». Бумажки плавали в воде за стеклом, как медленные медузы. — Это письма, которые не успели сказать вслух. Тут они прилипают к зеркалам.
Бульдозер ткнул пальцем в одну из записок, потом тут же отдёрнул руку:
— Говорят, любопытство — двигатель прогресса. А тут — двигатель проклятья.
— Тут двигатель — правда, — сказала Сая. — С ней всё сложно. Она режет. Но держит.
Странник остановился у стены, где кто-то вывел на плитках ногтями: «НЕ ВЕРЬ ЗВУКАМ. ВЕРЬ ОТКЛИКАМ». Под надписью — маленькая стрелка вбок и слово «СЕРДЦЕ». Он провёл пальцем по букве «Р», и плитка отозвалась тёплым гулом, словно в стене шевельнулся спящий зверёк.
— Он нас слышит, — тихо сказал он. — И ждёт.
— Кто — «он»? — спросил Бульдозер.
Странник не ответил.
Первые живые попались у «Рынка Солёного Сна». Так называлась площадь, где безмолвные палатки стояли полукругом. У каждой — торговец. Не призрак — человек. У одной лавки старуха продавала банки — в каждой плавала крохотная спиралька, светившаяся мягким зелёным:
— Ночник для плохих воспоминаний, — прохрипела она. — Ставишь рядом — и они уходят на глубину. Не исчезают — но перестают шуметь.
— Сколько? — спросил Бульдозер, внезапно серьёзно.
— Скажи правду — и возьми, — ответила старуха. — Здесь не берём монеты. Они звенят громче, чем нужно.
— Правда? — он замолчал. — Я однажды оставил человека внизу. Потому что думал, что успею вернуться. Не успел.
Старуха посмотрела ему в глаза так, будто слушала его слова не ушами, а костями.
— Бери, — сказала она и вложила банку в его ладонь. — Вернёшь, когда перестанет сниться. Если перестанет.
На соседней лавке худой мужчина в очках писал на кусочках стекла тонким алмазным карандашом. Стекло отражало не их, а куски фраз:
— Что вы делаете? — спросила Сая.
— Я записываю признания, — ответил он, не поднимая головы. — Здесь слова легче на стекле. На бумаге они расползаются. А на камне — утопают. Хотите что-нибудь оставить?
— Оставим, — сказала она. — Потом.
— Потом — опасное слово, — заметил мужчина. — Но оно здесь живёт.
Рядом на каменных плитах кто-то детской рукой рисовал стрелки мелом — толстыми, настойчивыми: «ТУДА», «ДАЛЬШЕ», «ЧЕСТНО». Ребёнка не было. Рисунки обновлялись сами.
— Меня раздражают указатели, — буркнул Бульдозер. — Но эти — симпатичные.
— Они не указывают, — ответила Сая. — Они поддерживают. Есть разница.
На перешейке между двумя кварталами стоял круглый зал — «Купол Шёпотов», как значилось на мозаике. Внутри было пусто, кроме воды на полу — тонкий слой, как дыхание. Если зайти внутрь, вода гудела — не от шагов, а от слов. Любое слово раскладывалось на колебания и уходило вглубь. Странник попробовал:
— «Да».
Пол дрогнул, как мембрана. На стене вспыхнул силуэт — двое держатся за руки. Сая сказала:
— «Нет».
Стены дрогнули иначе — силуэт исчез. Бульдозер помолчал, потом честно выговорил:
— «Боюсь».
Гул сменился тёплым, глухим, как если бы большой кот устроился спать под вашим сердцем. На мгновение из глубины всплыла тень лодки, пустой, и ушла.
— Это место проверяет, сколько вы весите правдой, — произнесла Сая.
— И что — мы проходим? — спросил Бульдозер.
— Пока дышим, — сказал Странник.
Откуда-то сверху, из прохладной синевы купола, упала медленная тень — кит (или память о ките) прошёл над Ариандом. Свет на миг потускнел. В эти секунды зеркала становились честнее, а стекло — прозрачнее. Было легко идти.
Потом свет возвращался — и всё опять уплотнялось.
На пересечении двух проспектов им встретился патруль. Не городская стража — городская привычка. Три фигуры в одинаковых плащах и зеркальных масках шли, отчитывая метр за метром. Они не смотрели на лица — они слушали шаги.