— Не врать, — прошептала Сая. — Не ускоряться. Не замирать. Ровно.
— Я умею, — ответил Бульдозер. — Ходить. И не врать одновременно. Иногда.
Патруль прошёл мимо, и один из них вдруг остановился. Наклонил голову, будто вслушивался в чьё-то невидимое слово. Потом кивнул и пошёл дальше. Их отступающая спина отражалась в витрине как пустая улица.
— Они не люди? — спросил Бульдозер.
— Они — функции, — сказала Сая. — Как Грим. Только без чувства юмора.
— И без претензии на театральность, — добавил Странник.
У «Моста Семи Имен» стоял молодой человек в сером плаще. Тонкий, длинный, будто сделанный из нескольких нот, вытянутых в линию. Глаза — с зелёными искрами, улыбка — лёгкая, насмешливая, как у того, кто привык стоять сразу в двух дверях и выбирать, куда зайти последним.
— Не стойте посреди потока, — сказал он, чуть прищурившись. — Он вас заметит. А когда поток замечает — он перестаёт быть нейтральным.
— Кто ты? — спросил Странник.
— Лир, — он склонил голову, будто представлялся на сцене камерного театра. — Я родился здесь. Или умер. В Арианде это почти одно и то же.
— Проводник? — Сая оценила обувь — дорогие, до смешного непрактичные ботинки, которые явно не были скроены для луж и солёной воды.
— Временный, — Лир рассмеялся тихо. — И склонный к театральности. Впрочем, к вашим услугам. Я знаю дорогу к Сердцу. Но есть… — он поднял палец, — три условия. Первое — без лжи. Второе — без отвлечений. Третье — с уважением к моим прекрасным ботинкам. Они не любят воду.
— Первое — понял, — сказал Бульдозер. — Второе — пытаюсь. Третье — не обещаю.
— Не обещайте, — легко согласился Лир. — Просто не наступайте.
Он шагнул в узкий переулок, и улица будто шевельнулась, впуская их. Лир шёл быстро, легко касаясь стен пальцами. Там, где он проводил рукой, на кирпиче вспыхивали короткие слова: мы помним, голос, потерянное, вдох. Они гасли так же быстро, как зажигались, отдавая тепло в воздух.
— Почему помогаешь? — спросил Странник.
Лир не сразу ответил. Они свернули под галерею, где нависшие балконы образовывали грот, а в лужах отражалась рыба, которой не было.
— Потому что когда-то я солгал, — наконец сказал он, всё так же легко. — И город запер меня здесь. Единственный шанс выйти — это провести тех, кто ещё умеет слушать. А ещё — потому что ты идёшь, — он повернулся к Страннику, — как человек, который не любит спектакли. А я — всю жизнь в них застревал. Любопытно посмотреть, что будет, если поставить на сцену антиактёра.
— Ты профессионально раздражаешь меня, — сказал Бульдозер.
— Привыкайте, — ответил Лир. — Это мой основной механизм выживания. Шут, который помнит, что он шут, — неплохо защищён от трагедии.
Они миновали «Галерею Откликов»: стеклянный коридор, где каждое слово возвращалось другими голосами. Бульдозер осторожно произнёс:
— Кофе.
В ответ коридор выдохнул десятком тембров: «горько», «ещё», «слишком поздно», «чёрный, как ночь», «давай», «нет». Он невольно улыбнулся.
— Сердце — там, — Лир кивнул на арку из ржавого железа, поросшую белой солью. — Но дальше вы пойдёте одни. Моя правда остаётся здесь.
Он вынул из кармана серебряную иголку — тонкую, как намерение, и протянул Страннику:
— Если забудетесь — уколите палец. Боль иногда точнее зеркала. Главное — не втирать в неё ложь. Не принимайте успокоительное от страха. Он, конечно, мерзавец, но честный.
Странник принял иглу. Она была тёплой.
— Лир, — Сая коротко кивнула. — Вернёшься?
— Это от вас зависит, — мягко сказал он. — Если ваша история окажется хорошей — у меня будет повод зайти в следующий акт.
Он поклонился — не залу, а городу — и шагнул между зданий. Его плащ чуть шевельнулся — и он исчез, словно его вытерли из кадра.
Они остались втроём у арки. За ней воздух казался плотнее, свет — грубее, как на черновике. Где-то глубоко глухо билось — не сердце, а механизм, который давно заменил сердце тем, кто забыл, как звучит «да».
— Говорим правду, — сказала Сая.
— Или молчим, — добавил Бульдозер. — У меня есть талант молчать громко.
Странник покрутил в пальцах иглу. Тонкая, честная боль — там, где ещё тёплая кожа — всегда была ему понятнее, чем чужие аплодисменты.
— Пойдём, — сказал он.
Они перешагнули порог.
Странник шагнул в темноту, где воздух был плотным, как налитый в сосуд свет. Пол под ногами стал стеклянным, и под ним, в глубине, колыхалось огромное сердце — не из мяса, а из камня и света, переплетённое тысячами тонких трубок, словно корней. В каждой пульсировала вода.