Первый шаг существ звучал, как треск растоптанной замёрзшей лужи. Сразу трое двинулись к ним зигзагами, как лезвия света по воде. Сая успела первой: лук взвёлся сам — не тетива, струна на воздухе, — и стрела, тонкая как игла, вошла точно в трещину на груди ближайшего. Тот расползся на прохладные блики, и стеклянные «чешуйки» со звоном посыпались на пол.
Второй прыгнул на Бульдозера. Тот подставил кувалду, как щит, почувствовал, как холод стекает в железо, и ударил коротко, без амплитуды — как забивают лишний гвоздь в ящик. Тварь треснула, но не исчезла; наоборот — разозлилась, начала «зеркалить» его движения, пытаясь поймать ритм. Бульдозер усмехнулся:
— Плохая идея, дружок. Ритма у меня нет.
И сбил его локтем так, что куски стекла разлетелись веером.
Третий почти добрался до Странника. Тот не рубанул — провёл клинком, едва касаясь; лезвие запело низко, как колокол, и по телу Хранителя пробежал вибрирующий узор. Треск — и пустота осыпалась.
— Вон там! — Сая указала на дальний край — под балконами света из-под пола вырывались тёмные дымные языки и, как щупальца, тянулись к Сердцу. — Это — ложь. Она слиплась.
— Я думал, ложь — сухая, — удивился Бульдозер.
— Нет, — сказал Странник. — Она вязкая.
Он шагнул к краю, и пол «сдал» сантиметром вниз — как пружина. Внизу Сердце было видно яснее. Оно билось неровно, с пропусками, и каждый пропуск отзывался рябью на стеклянных стенах зала.
— Надо открывать клапаны, — Сая присела у круглого люка с узкой решёткой. — Смотри: это — «вдох», это — «выдох». Их заклинило обрывками слов. Нужно расчистить.
— Разрешите глупый вопрос, — сказал Бульдозер, опускаясь рядом. — Мы сейчас будем чистить Сердце города от… слов? Прямо руками?
— Прямо руками, — кивнула Сая. — И не ври ни на йоту, пока делаешь. Иначе клапан захлопнется.
— Ладно. Правда… я ненавижу тонкую работу, — признался он и, морщась, просунул пальцы в узкий паз. Там было холодно, как в снеге. Он вытащил наружу «лоскутик» — не бумагу; тонкий стеклянный язык, на котором под лупой проступало: «ничего, пустяки». — Фу. Пустяки — вот что людей и топит.
— Дальше, — сказала Сая. Её ладони двигались быстро и нежно, как у человека, который умеет чинить часы. Она вытягивала из клапана короткие осколки — «неважно», «как скажешь», «потом поговорим», — и укладывала их на стекло рядом. Те тут же теряли блеск и превращались в песок.
Странник стоял над ними, не отводя взгляда от глубины. Каждый раз, когда слово-осколок умирал, Сердце вздыхало. Раз, два, три. Пульс выравнивался, но холодильный дым с другой стороны зала тянулся уже не вниз — вверх.
Из темноты вышли новые Хранители. Эти были крупнее, их «стекло» толще; в провалах глаз — не пустота, а колыхающиеся, вязкие омуты. Они двигались не поодиночке — клином. И в центре, шагая на полшага впереди, — кто-то, похожий на человека.
Он был в старом плаще, расшитом нитями соли, а на груди — медная табличка. На ней тонко выцарапано: «Смотритель».
— Стойте, — сказал Смотритель, и голос прошёл по залу, как холодок. — Система держалась. Вы её ломаете.
— Система душила, — возразил Странник. — Мы её развязываем.
— Любая развязка — распад, — сказал Смотритель. — Вода бежит туда, где дырка. Вы — дырка.
— Пожалуйста, — вздохнул Бульдозер. — Только не лекции. Мы в городе, где за ложь бьют по рукам. Значит, скажи честно: тебе хорошо было, пока люди тут задыхались?
Смотритель не моргнул. Лицо его было бледным, как у человека, который слишком долго жил без солнца.
— Мне было… спокойно, — ответил он и дёрнул пальцами. Хранители шагнули разом.
Бой стал тесным. Тут нельзя было размахнуться — всё смахивало на драку в кабине лифта. Клинок Странника работал коротко, экономно: он не «бил» стекло — «пел» по нему, находил слабую ноту и срывал её. Сая стояла у клапанов и стреляла через плечо Бульдозера, отстукивая ритм его перекладин: раз, два, три — стрела; четыре, пять — стрела; дыхание — стрела.
— Держи левый! — крикнула она. — Не отпускай!
— Я держу правду, — огрызнулся Бульдозер и поймал летящий осколок запястьем. Стекло полоснуло кожу, кровь выступила мгновенно. Он зашипел, но улыбнулся криво: — Это нам на удачу, да?
— На тонус, — ответил Странник и, видя, как Смотритель тянется к центральному клапану, пошёл на него.
Смотритель был не воин. Он был привычка. Он отступал ровно на те полшага, на которые люди привыкли отступать от неудобного разговора. Он прикрывался Хранителями, как оправданиями — «это норма», «так устроено», «я выполняю правила». И всякий раз, когда Странник приближался, Смотритель вытягивал из воздуха тонкую, как волос, нить — и пытался закинуть её на горло. Нить была сделана из «позже».