Он поймал взгляд двух девчонок, которые стояли, держась за руки, и в глазах у них было то самое «можно?». Бульдозер кивнул. Девчонки распахнули дверь парадной, забежали внутрь, и через секунду с визгом съехали по широким перилам вниз, как по водной горке, — босые, лупоглазые от счастья. Их смех отскочил от колонн и превратился в звон стекла — но теперь этот звон был не холодом, а музыкой.
— Город дышит, — сказала Сая. Она присела, положила ладонь на камень. Тепло прошло сквозь пальцы, как живой мёд. — Слышишь?
Странник слышал. Он всегда слышал такие вещи. Под шумом травы, под шелестом воды, под человеческими шагами: р-р-р-аз, р-р-р-аз — новый ритм. Не их, его. Арианд не просто выжил — проснулся.
— И что теперь? — спросил Бульдозер, оглядывая долину, как человек, который впервые увидел место, где хочется остаться хотя бы на один завтрак.
— Теперь он сам, — ответил Странник. — Мы — дальше.
— Подожди, — Сая улыбнулась и кивнула на широкий, как чаша, парапет. — Дай ему сказать.
На парапете, между двумя литерами «СПАСИБО», вспыхнул значок — простая волнистая линия с точкой. Под ней тоненьким шрифтом проступило: мы помним.
Странник положил ладонь на стекло. Из глубины поднялась знакомая тепловая волна — как рукопожатие. Он кивнул:
— И мы.
Их провожали немного — не толпа, десяток людей, ещё немного оглушённых светом. Кто-то протянул Сае связку тонких колокольчиков — «чтобы когда-нибудь вы позвонили нам снова — просто так». Кто-то сунул Бульдозеру в ладонь горячую лепёшку с мёдом — «выглядите, как человек, который ест, как работает». Кто-то привязал к клинку Странника короткую, неумелую ленточку — детскую — с кривой надписью «спасибо» и солнцем, похожим на оладушек.
— Берём? — спросил Бульдозер, показывая лепёшку.
— Берём, — сказал Странник.
— Это официально лучшая награда за спасение мира, — заключил он через минуту, жуя и обжигаясь. — Сахар, мука, благодарность. Никаких медалей.
— Медали звенят громче, чем нужно, — улыбнулась Сая. — Тут таким не платят.
С верхней кромки купола свисали ещё влажные дорожки воды — как следы слёз, которые уже просохли. На траве за куполом зверёк, похожий на смесь хорька с журавлём, вытянул шею и, не боясь, уставился на троицу. Потом чихнул и убежал, как будто понял, что это «те самые» и что им пора.
— Куда теперь? — спросил Бульдозер, привычно вскидывая лом на плечо.
Странник обернулся на миг — последний раз. В дальнем окне, там, где раньше висели серые, как тина, занавески, кто-то провёл по стеклу пальцем и написал изнутри да. Буквы расплылись — не от воды, от света.
— Город у песчаных холмов, — сказал он. — Говорят, он разговаривает с ветром.
— Скучать не придётся, — усмехнулась Сая, поправляя ремни сумок так, как делают люди, у которых дорога — не место, а состояние.
— Скука — это ложь, — философски сказал Бульдозер. — А мы теперь знаем, что с ложью делать.
— Не врать — и чинить, — ответил Странник.
— И завтракать, — добавил Бульдозер. — Не забывайте главного.
Они сошли по пологому склону купола к траве. Ветер в долине был тёплым и шутливым: он путался в козырьке бульдозеровой кепки, дергал за ленточку на клинке, вкрадчиво дул в колокольчики на запястье Саи. Колокольчики звенели едва, но гул Арианда ответил им — откликом, как обещал.
Когда они достигли маленького брода на ручье, раздавшемся из-под купола, тень на камне слева пошевелилась, и знакомый голос, слегка насмешливый, сказал:
— Я думал, вы уйдёте, не простившись. Это было бы безвкусно.
— Лир, — Сая даже не удивилась. — Красивые ботинки не промокли?
Лир вышел из тени — худой, в том же сером плаще, только теперь на воротнике — солнечная пыльца. Он поклонился городу — не им.
— Они не любят воду, — признался он. — Но обожают долины. Я, кажется, нашёл свой выход. И, возможно, вход. Пойдёмте. Я слышал, у песчаных холмов ветер читает стихи. Хотел бы поспорить с ним о рифме.
— Пойдём, — сказал Странник.
— А пончики? — уточнил Бульдозер.
— Пончики — это рифма к слову «счастье», — рассудил Лир. — Их тоже найдём.
Они пошли — четверо, связанных не прошлым, а выбором идти рядом. А за спиной у них Арианд ещё долго дышал — ровно, глубоко, благодарно. И каждый его выдох отзывался на стекле маленьким, почти невидимым словом: да.
Город, у песчаных холмов
Песок начинался не сразу. Сначала была дорога — каменистая, с редкими, выгоревшими до серого цвета кустами по обочинам. Она тянулась между холмов, покрытых сухой травой, и только на горизонте вился жёлто-оранжевый дымок, как пар от перегретого воздуха.