— Ладно. Пойдём. Здесь нужно знать, где ступать, где молчать, а где даже не смотреть в окна.
Они двинулись за ним. Хаар шёл, будто слышал невидимые знаки. Порой он поднимал руку, чтобы они замерли, а потом указывал на пустое место перед собой. Там, приглядевшись, можно было увидеть еле заметное мерцание воздуха — как горячее марево над дорогой.
— Это след дыхания города, — объяснил он. — Переступишь — и он почувствует, что ты чужой.
Первый раз они столкнулись с врагом у площади. Пыль поднялась сама собой, закрутившись в спираль, и из неё выросла фигура. Неясная, колышущаяся, но с чётко видимыми глазами, горящими внутри, как угли.
— Не двигайтесь, — снова сказал Хаар, и посох в его руках вспыхнул тусклым светом. — Это дух ветра. Он не привязан к телу, он — просто воплощённый крик.
— И что с ним делать? — пробормотал Бульдозер, сжимая кувалду.
— Сначала слушать, — ответил Хаар.
Дух издвал протяжный, режущий уши звук, от которого Сая непроизвольно зажала голову руками. Странник стоял спокойно, а Хаар, наоборот, шагнул вперёд и ударил посохом в землю. Пыль рассыпалась, звук оборвался, и всё стихло.
— Видите? — он обернулся. — Иногда достаточно просто не дать ему закончить крик.
— А если бы он закончил? — спросила Сая.
— Тогда нам пришлось бы бежать. Если успели бы.
Бульдозер хмыкнул:
— Нравится мне твой стиль. Никакой романтики — всё честно.
— Романтика в таких местах заканчивается очень быстро, — бросил Хаар, уже шагая дальше.
Чем дальше они шли, тем меньше город походил на руины. Здания поднимались выше, песок ложился ровными грядами, будто кто-то подметал улицы, а ветер стал тонким и холодным, как дыхание под дверью.
Хаар вёл их по узким переулкам, где стены были испещрены странными знаками — круги, вплетённые в спирали, линии, похожие на отпечатки ладоней. Он иногда останавливался, дотрагивался до них и тихо произносил слова, которых они не знали.
— Это метки? — спросила Сая.
— Это память, — ответил он. — Город хранит её на стенах. Иногда он забывает сам себя, и тогда знаки исчезают. Если мы доберёмся до Сердца, они вернутся.
— Сердце? — переспросил Бульдозер. — Прямо как в сказке?
— Не совсем. Оно не бьётся. Оно... поёт. И только тот, кто услышит песню до конца, сможет говорить с городом.
Странник шагал молча, слушая шорох ветра. Иногда ему казалось, что тот складывается в слова. Но стоило прислушаться — они исчезали.
На одной из улиц им пришлось замереть. Из-за поворота двигалась процессия — десятки песчаных фигур, идущих молча, каждая держала в руках что-то: сосуд, маску, обломок кости. Лица у них были человеческими, но глаза — пустыми.
— Не дышите, — шепнул Хаар. — Это те, кто пытался обмануть город. Он забрал у них имена и теперь носит их как свои трофеи.
Фигуры прошли мимо, не повернув голов. Только последняя, чуть задержавшись, медленно обернулась в сторону Саи. И в её пустых глазах что-то блеснуло — капля узнавания.
— Она знает меня, — тихо сказала Сая, когда фигуры скрылись.
— Она знает твоё имя, — поправил Хаар. — Береги его.
Ветер усилился. Где-то впереди загрохотало, словно тысячи песчинок ударились о стекло. Они вышли на широкую площадь. В центре её возвышался каменный круглый постамент с вырезанными по краю символами.
— Это и есть вход к Сердцу, — сказал Хаар. — Но открыть его можно только одним способом.
— Каким? — насторожился Странник.
— Каждый из вас должен сказать городу правду. Самую тяжёлую, которую он ещё никогда не произносил. И если город сочтёт её достойной, он откроется.
— А если нет? — спросил Бульдозер.
— Тогда он закроется навсегда. Для вас.
Они переглянулись. Ветер обвил их, как невидимые руки. Песок закружился в спираль вокруг постамента.
— Кто начнёт? — спросил Хаар.
Ветер стих. Площадь застыла.
Только постамент в центре тихо дрожал, словно прислушивался к их дыханию.
Хаар стоял в стороне, опершись на свой посох, и молчал.
— Я начну, — неожиданно сказал Бульдозер, шагнув вперёд.
Он положил ладонь на камень. Тот был холодным, как вода в колодце.
— Город, — сказал он хрипло, — я всегда притворялся, что мне всё по барабану. Что мне плевать на то, что люди уходят, что города гибнут. Я врал. Мне не всё равно. Я просто боялся, что если признаюсь, то меня это сломает.
Камень под его рукой едва заметно потеплел. Ветер прошёлся по площади, как осторожный вздох.
— Я, — Сая сделала шаг вперёд, не дожидаясь приглашения, — всю жизнь носила чужие истории, прятала их у себя, но никогда не делилась своей. Я воровала их, чтобы не рассказывать о себе. А правда в том, что я боюсь — если я откроюсь, то исчезну.