Бульдозер застыл, сдвинув брови:
— Ты кто такой?
— Рем, — он кивнул коротко. — Для длинных знакомств времени нет, но для длинных городов — есть. Я часовщик дороги. Проводник, если на вашем диалекте короче. Веду только тех, кто умеет идти, не наступая на собственные следы.
— Часовщик дороги? — Сая чуть склонила голову. — Ты считаешь шаги?
— Я считаю молчанья, — сказал Рем. — Здесь они дороже слов. Пойдёмте, пока этот город не решил, что вы — очередной мираж в его копоти.
Он повернулся, и послушный посох тихо щёлкнул по плитам — тонко, как игла по стеклу. Щелчок разрезал вязкий воздух, и стало легче дышать.
Рем шёл не оглядываясь — будто знал, что они пойдут за ним, даже если он исчезнет за углом. Он касался посохом пола, стен, иногда — своих ампул; пепел там шевелился, как если бы внутри жили очень маленькие ветра.
— Почему «часовщик»? — не выдержал Бульдозер, обходя провал, заполненный серой водой, в которой отражалось небо ещё более серое.
— Потому что здесь время закоксовалось, — отозвался Рем. — Его надо чистить. Поворачивать. Смазывать. Иногда — отпускать. В пепле время вязнет, как шестерёнка в песке.
— Ты странный, — честно признался Бульдозер.
— Ты — громкий, — столь же честно ответил Рем. — Но оба факта нам пригодятся.
На стене первого дома, мимо которого они прошли, кто-то когда-то углём написал: ЕСЛИ УСЛЫШИШЬ СВОЁ ИМЯ — НЕ ОБОРАЧИВАЙСЯ. Под надписью — отпечаток ладони; пепел забился в линии кожи так, что казалось, рука ещё держит тепло.
— Это пустая угроза? — спросила Сая.
— Это инструкция безопасности, — сказал Рем спокойно. — Пожиратель не приходит лбом. Он — называющий. Он строит крючки из имён, а вы на них вешаете свою память. Простая механика. Почти этика.
— Почти, — повторил Бульдозер. — Дай угадаю: сейчас он назовёт меня по имени, а у меня псевдоним — и я не попаду.
— Псевдонимы — это красивые ленточки на петлях, — сказал Рем. — Хороши для праздников. Бесполезны в петлях.
В этот момент ветер принес звук — как шорох закрывающейся книги. На втором этаже напротив распахнулось окно, и оттуда выпала занавеска. Она не упала — повисла в воздухе, шевельнулась, и в её складках вдруг проступили буквы. Не написанные — вспомнившиеся: «АН—Н», «М—МА», «С—Ё». Чьи-то имена, съеденные до кости.
— Здесь очень много «пустых» имён, — сказала Сая едва слышно. — Этот город споткнулся о собственные слова.
Рем остановился у чугунной тумбы — когда-то афишной — и наклонился. В углублении, словно в гнезде, лежали деревянные игрушки: солдатик без лица, крошечная лошадка с отломанным ухом, кораблик без парусов. Рем бережно достал кораблик, перевернул — на днище ножом: «МИ—».
— Тоже выжжено, — заметил Странник.
— Выжжено изнутри, — кивнул Рем. — Таких в Пепельном — тысячи. Люди сами несли горелки к своим именам и держали, пока буквы не становились дырками. Боль — тяжёлая, — он посмотрел на Странника быстро, как контрольный выстрел, — а забывание — лёгкое. Лёгкое часто выигрывает.
— Не сегодня, — сказал Странник.
— Надеюсь, — сухо ответил Рем и положил кораблик на место. — Пойдём. Башня ждёт.
Башня, которая помнит всех
Башня стояла в центре города, как гвоздь, забитый в серое небо. Раньше на ней, может быть, висели часы; теперь циферблат был пуст, а стрелки — если они были — превратились в чёрные шрамы. Камень башни был пропитан пеплом так глубоко, что в трещинах темнела не мох — забывание.
— Он наверху, — сказала Сая. Её фонарь — тонкая латунная вещица — дрожал едва заметно, как пламя в бутылке. — Я слышу пустоту, которая дышит.
— Призраки — по пути, — Рем сдвинул маску на лоб, чтобы лучше видеть лестницу. — Они задают вопрос. Один и тот же. Отвечать — можно. Но осторожно.
— А если не отвечать? — Бульдозер опёрся кувалдой о плиту, изобразив скуку. — Вдруг это как у приставучих торговцев: не вступай в диалог — и живёшь дольше.
— Тогда они спросят вас друг у друга, — сказал Рем. — И ответ найдут. Называющие редко уходят с пустыми руками.
Лестница в башню была чёрной от сажи, и с каждым пролётом становилась уже. Траверсы пахли металлом, которого весь город давно не видел, — настоящим, тяжёлым. На третьем пролёте воздух стал густым; казалось, его надо раздвигать плечами. И здесь, как и обещал Рем, появился первый призрак.
Женщина — тонкая, в простом сером платье, из тех, что шили «на повседневку». Лицо — как у всех призраков в этом городе: смытое. Только глаза — чернильные провалы, и из них тянулся тонкий дымок, как из потушенной свечи.