Слева грянул дверной «хор». Десяток створок выстроились дугой, и каждая выплёвывала одно и то же: «Признай». Они усиливали друг друга, настраивались, как трубы органа. Камень под ногами загудел, во рту стало сухо, и даже соль на языке не помогала.
— Сейчас, — выдохнул Соломон и, закрыв глаза, сшил из дыхания и слов короткий куплет, где было всего три фразы, но каждая — на своём месте: «Я вижу, я рядом, я буду». Он не выкрикнул — произнёс, но так, что ударная волна врезалась в строй дверей и попятила их как туман.
— Впечатляет, — призналась Сая, взлетая на перила и срывая вниз струю света, которая разделилась на шесть лучей. — Но рифма «рядом/надо» у тебя слабовата.
— Я работаю над этим, — весело рявкнул Соломон и кивнул Бульдозеру. — Твой выход.
— Мой выход — без рифм, — предупредил тот и метнул цепь. Цепь, пропитанная рассолом (он заранее облил её у колодца), хлопнула по петлям и зашипела. Дверь затрясло — деревянный жар спорил с солью. Спор выиграла соль.
Их теснили. Двери извелись, стали быстрее, кое-где прямо из стен выползали новые — невысокие, на пружинах, зубастые у порога, как клопы. С крыши, откуда ещё недавно они отбивались, доносился крик — туда добралась «парадная» с бронзовым глазком и теперь щёлкала по карнизу, как по клавишам. Йен, будто не касаясь ступней, прошелестел наверх и, бросив на бегу: «Я — дорога», протянул ладонь: карниз под ней растянулся в настил, по которому Бульдозер сумел пронестись с разбега и дать такой же разбег двери — но в обратную сторону. «Парадная» сорвалась и рухнула на брусчатку, где уже ждал круг соли.
— К колоколам! — крикнул кто-то из горожан. — Если звонить по нечётным, они теряют ритм!
— Нечётные — моя стихия, — подал голос Сайренн и, не тратя времени, взлетел по внутренней лестнице колокольни (где ступени были из грубо сплавленного стекла) так, будто его ступни сами знали рисунок. Через мгновение над городом загремел вразнобой — три, потом пять, потом снова три — звон, расшибающий «пение» дверей в кашу из отдельных слогов. Там, где ещё секунду назад «Признай» звучало железом, стало слышно растерянное «…знай». А где гремело «Открой» — остались сухие «ой-ой», что выглядело уже не угрозой, а жалобой.
Соль, вода, свет и звук — всё сшивалось в узор, который, казалось, Мэлтар давно хотел вспомнить. «Живи», — писали женщины на ступенях храмовой лестницы мокрой кистью. «Здесь», — добавляли мальчишки углём на стенах. «Сейчас», — выводили пальцами на запотевших окнах те, кто не решался выйти, но уже перестал прятать лица.
— Не давайте им выйти к сердцу! — кричал Йен сверху. — Если двери дойдут до задней артерии, заглушат храм — и город снова захлебнётся.
— Тогда прорежем коридор, — сказал Странник.
Он повёл — не криком, не жестом — просто шагом, на который равняешься, как на ритм сердца. Они ушли ниже — туда, где «Задний Храм» действительно держал в кладовых воду, воздух и память. Прямо на лестнице их ждала дверь-«исповедальня» — узкая, чёрная, как полночь, с крошечным окошком-крестом.
— «Назови свой страх», — прошипела она.
— Побояться позже, — ответил Бульдозер и вломил ей ровно под замок. Дерево треснуло, но не сдалось — наоборот, раскрылось и выплюнуло целую охапку горячих слогов: «стыд», «жалко», «поздно», «не смей».
Сая шагнула вперед и… не стала светить. Она выдохнула — спокойно, как на берегу у рассветной воды — и произнесла всего одно:
— «Достаточно».
Слово легло на жар, как мокрое полотенце, и завыло паром. Дверь осела и превратилась в уголь, который они перешагнули.
Дальше был «коридор фотографий» — стены из рам, где вместо портретов стояли куски старого заклинательного текста; где-то угадывались буквы, где-то — одни прожоги. Соломон пальцем вёл по пустому месту, и по воздуху вспыхивал припев. Сайренн добавлял басовую линию колоколами. Келсир — связывал зеркальными штрихами углы, чтобы их не заворачивало назад. Йен держал путь упрямым. Горожане подливались к ним с флягами, с мокрыми холстами, с грубыми, но честными «я здесь».
И ровно тогда, когда казалось — выстоят, улицу перекосило таким жаром, что воздух взревел, как кузнечный мех. На пороге задней крипты выпрямилась «последняя», выше двоих мужчин, с лицом-черепом и кромками, как у ножниц.
— «Ты — хранитель чужого молчания», — сказала она Страннику. — «И я — твоя дверь».
— Я — тот, кто идёт дальше, — ответил он. — Без тебя.
Когда он шагнул, это был не удар. Это было согласие с самим собой. Из груди вышел негромкий, но очень яркий свет — не факел, не молния, скорее — вспышка понимания. «Последняя» моргнула пустыми глазницами, попыталась дотянуться, но её пальцы рассыпались как пепельные кисти. Она опала, и на камне осталось колючее «да».