Варя прикрыл глаза, прислушиваясь — не к себе и даже не к волку, а к тонкой нитке, протянутой между всем этим: к небу, к песку, к молчанию Странника. Потом улыбнулся — очень мягко.
— Мора, — сказал он. — Его зовут Мора.
Волк моргнул медленно, как согласие, и тихо выдохнул, опустив морду на лапы. Имя легло на него, как плащ, будто вспомнило собственное место.
В этот миг Сая ощутила что-то простое и первобытное — как когда положишь ладонь на дрожащий бок спящей собаки и вдруг понимаешь: вот оно, живое. В груди стало светлее, и жар пустыни на полшага отступил.
Они вошли в город. Песок под ногами скрипел, как измельчённое стекло. Каждый шаг отзывался странным звоном — не в ушах, а где-то в костях. Из-под барханов проглядывали «жители» — застывшие фигуры, будто вылитые из зеркала: у кого-то ладони были прижаты к лицу, оставляя полупрозрачные отпечатки; кто-то стоял на коленях, и складки одежды казались течением воды, мгновенно превратившейся в камень; кто-то тянул руку вперёд, словно пытался остановить несущуюся беду.
Сая остановилась напротив девочки — тонкой, с косой, аккуратно уложенной поверх стеклянного плеча. На крошечном запястье — браслет, в котором застыли пузырьки воздуха. «Дышала», — подумала Сая, и горло стиснуло.
— Они… живые? — выдохнула она.
— Были, — ответил Варя. — До встречи с Ситаланом.
— Кто это? — Бульдозер нахмурился, словно собирался ударить кулаком не демона, а собственную память, отказывающуюся принимать новые имена.
— Демон отражений, — сказала Нима, быстро, без привычной улыбки. — Он не убивает. Он показывает. Заставляет увидеть то, чего ты боишься больше всего. Запирает в стекле, и ты становишься частью декора. Смотришь на мир — и ничего сделать не можешь. И не можешь заставить мир что-нибудь сделать для тебя.
Клок каркнул коротко, как точка.
— Значит, не смотреть, — произнёс Странник. Голос его был ровным — но не холодным. Скорее тёплым камнем, на который приятно положить ладонь. — Смотреть, но сердцем — и не верить глазам.
— О, началось, — буркнул Бульдозер. — Мудрость уровня «включи свет в темноте».
— Иногда это именно то, что надо, — отрезала Нима. — А ты включай мозг, шкаф с ногами.
— Я не шкаф, я… — Бульдозер запнулся. Нашёлся через секунду и оскалился: — Я антикварный буфет. Дорогой. С резьбой.
Сая улыбнулась краем губ — и стало легче дышать. Ей понравилось, как слово «буфет» отбрасывает тень, в которой можно спрятаться от ужаса.
Мора шёл рядом с Странником, неторопливо и собранно. Иногда он поднимал нос, проветривая воздух, и каждый раз, когда в воздухе появлялся тусклый привкус лжи, его шерсть на загривке еле заметно вставала дыбом. Казалось, что сам песок под лапами волка становится чуть плотнее, как если бы путь, на который он ступает, укреплялся от одного его присутствия.
На первом перекрёстке их ждали они. Пятеро. Прозрачные, блестящие, словно только что вынутые из формы. Отражения. Их самих — но чуть искажённых, точно в воде с лёгкой рябью.
Бульдозер увидел себя в цепях, с разбитым лицом, с пустыми глазами. Тот шевелил губами: «Ты всегда опаздываешь. Ты всегда не успеваешь». Растрескавшийся зуб торчал, как обвинение.
Сая — себя старой, одинокой, с тонкими руками, прижимающей к груди чужой, не свой фонарь; фонарь коптил, оставляя на стекле чёрные слёзы.
Варя — без глаз, с гладким лбом, как у статуи, лишённый света; у него было много рук, и каждая держала осколок зеркала, в котором — тьма.
Нима — в клетке, на дне которой лежали перья Клока; клетка была маленькой, нелепо-игрушечной, и от этого — ужасной; пальцы Нимы торопливо считали перекладины, из раза в раз сбиваясь на том же месте.
Странник увидел себя без плаща. Совсем. Пустого. Вокруг него стояли города, те, что он уже прошёл, — и ни один не узнавал его.
— Не смотреть! — сорвался на шёпот Варя. — Это ловушка!
Отражения раскрыли рты разом — и шёпоты ударили им в уши, как холод:
— Ты не справишься…
— Они бросят тебя…
— Ты не нужен…
— Она не любит…
— Ты — пустой…
Мора низко зарычал — не грозно, а глубоко, так, что вибрация отозвалась в животе. Этот звук был как тёплая рука на затылке, когда проваливаешься в дурной сон.
Сая инстинктивно шагнула вперёд, — как будто могла заслонить друзей, — и в ту же секунду её отражение рванулось ей навстречу. Стальные пальцы, холодные и идеально гладкие, схватили её за запястье. Холод проник мгновенно, как вода в трещину.