— Назад! — выдохнула Сая, но голос потерялся в песке.
Мора двинулся — не рывком, а будто шагом через границу. Он не прыгал высоко; он вошёл в отражение, как нож входит в лёд: точно, с сосредоточенной бесшумной яростью. Звук треска прошёл по ожившей кукле, как молния. По шву — прямо там, где Сая почувствовала собственный страх — прошла трещина. Отражение рассыпалось в блестящую крошку. Песчинки-осколки звякнули о плиту, и этот звук — живой и неправильный для стекла — почему-то очень понравился Клоку: он каркнул в такт, будто дирижируя падению.
— Он не просто зверь, — шепнула Нима, не сводя глаз с волка. — Он чует ложь. И берёт её зубами.
— Он из Света, — сказал Варя. — И он — с нами.
— Разваливайте своих! — коротко скомандовал Странник. — И не слушайте.
Бой был похож на вальс без музыки. Каждый шаг — разрез, каждый взмах — блик, каждый выдох — песок. Отражения были слегка медленнее — как будто копировали не людей, а их воспоминания о себе. Бульдозер пнул «себя» так, что зеркальная челюсть отлетела и звякнула о плиту.
— Извини, красавчик, — прошипел он, — мы заняты выживанием.
Сая не стала бить. Она подставляла отражению фонарь, как зеркало — и видела, как тень в нём сбивается, путается, становится менее уверенной в собственном весе. Её «старость» истончалась, как паутина на ветру, а потом — как-то сама собой — распалась.
Варя не трогал руками — дул на осколки, и те тускнели, как стекло, к которому перестали прикасаться. Нима действовала без жалости: удар — пауза — шутка — удар. Клок отвлекал световыми бликами, ловя солнечные иглы так точно, как будто у него на крыльях была гравировка.
Мора каждый раз находил слабое место. Он будто слушал не уши, а кожу — и ложь, сочащуюся из отражений, вызывала у него тихое раздражение, которое требовало действия.
Башня выросла из песка, когда они уже были почти у её подножия — как будто решила доиграть роль. Двери стояли открытыми, в проёмы вдыхался чёрный воздух — тяжёлый, пахнущий острым железом и прелым фетром. Внутри была не механика, а сон: вместо стрелок — страховочные круги снов, в каждом обороте — чужая судьба, замкнутая на себя. Сбоку, в стенах, стеклянные ниши, в которых кто-то дышал. Очень медленно, как будто боялся потревожить время.
— Он любит зрителей, — сказала Нима, мрачно. — Пошли к сцене. И не шевелите нервами попусту.
На вершине, в центре зала, стоял он. Ситалан. Высокий, гладкий, без черт — будто его лицо стерли до пустоты и забыли нарисовать заново. Его поверхность не отражала — наоборот, поглощала свет, как тихий омут. Голос его звучал сразу множеством голосов — их собственных:
— Почему ты не спас её, Варя?
— Почему ты не сказал ей правду, Бульдозер?
— Почему ты не веришь, Сая?
— Почему ты молчишь, Странник?
Слова входили остро, как тонкие иглы, и оставляли за собой узкие полоски холода. Сердце у Саи сжалось в маленький комок.
— Хватит, — сказала она — и испугалась, что снова не услышит сама себя.
Тьма сомкнулась. Мир щёлкнул и разошёлся по капсулам.
Сая оказалась одна, в комнате из зеркал. В каждом — Бульдозер, но другой: умирающий; предающий; пьющий; кричащий; повёрнутый спиной. Полоскало одно и то же: «Это он. Всегда он. Ты ошиблась. Ты повторишь чужую беду.»
— Неправда, — шепнула она. — Он… другой.
— А если нет? — спросил голос, похожий на её собственный, только холодный.
Пальцы затряслись. Сая сжала их в кулаки, как в детстве, считая до пяти. Закрыла уши. Закрыла глаза. Вдох. Выдох. Вспомнить: как он прикрыл её в Мэлтаре; как шептал, что останется; как молча сел рядом, когда ей было страшно. Вспомнить его нелепое «буфет» и слишком большие ладони, аккуратно разламывающие тёплую лепёшку. Память — это не стекло. Её нельзя отполировать до лжи.
Перед ней появился Варя — живой, пахнущий горячим песком и ладаном. Протянул ладонь:
— Видь сердцем. Не глазами.
Она схватила его. Зеркала треснули. Осколки рассыпались не внутрь — наружу, освобождая пространство. Сая шагнула — и оказалась рядом со своими, посреди шуршащего, звенящего обломками зала.
Странник уже вёл Ниму за локоть — та бормотала, что если ещё раз увидит клетку, то сделает из неё браслет и подарит Ситалану, пусть носит и помнит. Бульдозер прорывался сквозь крошево, ругаясь вполголоса — ругательства были мощные, но добрые, как таранная дверь. Мора с полоской крови на морде — не своей — шёл следом, и в глазах у него был тот самый янтарный свет, который согревал лучше костра.
— Идём, — сказал Странник. — Пока он не собрал нас по одиночке снова.
Дальше всё пошло быстро — но не просто. Ситалан играл пространством, как фокусник колодой: лестницы исчезали, полы становились углом, потолки — дверьми. Иногда они падали — и оказывались стоящими. Иногда шли вверх — и видели под ногами не ступени, а сверкающую гладь, в которой отражались не они, а их вчерашние решения.