Время в башне то ускорялось, то тянулось, то возвращалось назад на полшага. Сердце то спотыкалось, то бежало. Они ловили равновесие телами, как канатоходцы, не глядя вниз — потому что «вниз» здесь был везде.
Нима первая сообразила: часы в центре — не декор. Точнее, не только декор. Их обод был из того же стекла, что и ниши, но внутри, под прозрачной кожей, бегали маленькие серые тени — не люди; решения. Она рванула к боковой панели, откинула крышку, державшуюся на последней петле, и всунула руку по локоть внутрь механизма — без страха, с профессиональной злостью человека, который ненавидит чужие сложные вещи, пока не разберёт их на удобные куски.
— Ещё скажи, что ты часовщик, — выдохнул Варя, перекрывая ей плечом порыв холодного воздуха.
— Я всё понемногу, — прошипела она, ощупывая наугад шестерёнки и рычажки. — Вор, певица, циркач, крестница бабки-колдуньи и человек, который не любит клетки. Держите его пять секунд. Эй, шкаф, отвлеки статуэтку.
— Я не шкаф, я уже буфет! — рявкнул Бульдозер и кинулся на Ситалана, как будто тот весил меньше, чем его сомнения. Удар пришёлся точно: не в «тело», которого у демона не было, а в перелом линии — туда, где пустота сжималась особенно плотно.
Мора прыгнул, вцепился демону в ногу. Ситалан качнулся — и впервые потерял равновесие. В зале на мгновение изменился звук — как если бы кто-то убрал из музыки одну невидимую ноту.
Варя выдернул из-за пазухи осколок зеркала — тот самый, что всегда носил с тех пор, как впервые встретил Саю. Осколок был отполирован до матового свечения — не резал, а светил. Варя на миг увидел в нём своё лицо — упрямое, усталое, живое — и метнул его в ядро башни. Осколок врезался, разошёлся светом, и весь зал стал дневным — настоящим дневным светом, тёплым и простым. На один вздох стало тихо.
— Три… четыре… — шептала Нима, едва слышно. — Пять!
Щёлк! Механизм встал. Время перестало дрожать. Ситалан дёрнулся — и завис, как насекомое в янтаре. У него впервые появилось «лицо»: не черты — трещины. И в каждой трещине отражалось по слову, которые они ему не отдавали.
Странник шагнул к нему вплотную. Сказал одно слово — тихо, но так, что оно пошло по залу, как трещина по стеклу:
— Верни.
В этом слове были и просьба, и приказ, и то, что он несёт всегда — чужие имена, чужие обещания, чужие утраты. Слово вошло в стекло так, как входят только очень простые вещи: хлеб, вода, имя. Ситалан выгнулся — и лопнул, как шар. Но не со звоном — с выдохом, будто из него вынули воздух.
Башня затрещала. Варя успел сорвать со стены стеклянный кокон — внутри дышал мальчик, тёплый, удивлённый, с мокрыми ресницами; Сая подхватила женщину — на её ладони были следы муки, и эта деталь почему-то показалась важнее всего; Бульдозер — старика, который упирался, но упирался не сердито, а как человек, привыкший стоять на своём; Нима — ничего не уронила, зато с совершенно важным видом вытащила Клока из какого-то неприличного места механизма. Клок выглядел оскорблённым, но невредимым.
Они выскочили наружу за миг до того, как этажи сложились внутрь, а стрелки-сны осыпались в песок мягким дождём. Этот дождь звенел — тонко и тепло — и усаживался на плечи, как перья невидимых птиц.
Город вздохнул. Не громко — но отчётливо. Где-то хлопнула дверь, где-то шуршала ткань, где-то из узкого окна вылетела полоска бумаги — и тут же прилипла к бархану. Ветер наконец-то зашевелил тряпки на балконах, с карнизов скатились стеклянные слёзы, на месте застывших фигур остались тонкие осколки — и пустое место, готовое снова заполниться чем-то живым.
— Ты в порядке? — спросил Бульдозер у Саи слишком буднично, чтобы это прозвучало пафосно. На его виске тонкой дорожкой стекал пот, оставляя чистую полоску на пыльной коже; рука дрожала едва заметно — не от страха, от перенапряжения.
— А ты уйдёшь? — спросила она вместо ответа.
Он улыбнулся — неровно, по-настоящему.
— Только если прогонишь.
— Никогда, — тихо сказала Сая и сжала его пальцы. Он ответил тем же — крепко, чуть неуклюже, как человек, который много ломал, но учится бережно держать.
Мора поднял морду к небу и завыл. В его вое не было угрозы — только светлая тоска по тому, что было, и радость от того, что ещё будет. Вой лёг над городом, как тонкая золотая нить, и кажется, на мгновение стеклянные осколки отозвались — дрогнули, звякнули, как маленькие колокольчики. Клок поддержал — криво, карканьем, но от души. Нима фыркнула: