— Ну вот, хор. Шкаф поёт фальшиво, волк — с чувством, птица — как обычно лучше всех.
— Ещё раз назовёшь меня шкафом — возьму тебя на руки и понесу до следующего города, — проворчал Бульдозер, не отпуская руку Саи.
— Ой, держите меня семеро, — драматично вздохнула Нима. — Меня понесут. Клок, ты это слышал? Мы богаты на угрозы. Нам бы беднеть на клетках, а не на угрозах.
Клок каркнул что-то, очень похожее на «ха».
Варя подошёл к развалинам башни, присел, провёл ладонью по песку, как по лбу у горячего. Из-под обломков вытащил маленькую, ещё тёплую шестерёнку — как память, которая перестала болеть. Подбросил на ладони — та поймала солнечный блик и ответила тёплым упругим звоном.
— Ещё один пал, — сказал он, и в голосе не было победной бравады — только спокойное знание пути. — Осталось пятеро.
Странник поднял взгляд — на мгновение не к небу, а как будто сквозь него. Там, где тонко, коротко дрогнула алость плаща. Линнари не спустилась — но это «я рядом» почти физически коснулось кожи, как лёгкое касание колоска к щиколотке. Он улыбнулся — совсем едва, так, что заметили только те, кто знал его давно.
Ночью они развели костёр за пределами города. Пламя было обычным — с копотью и треском — и оттого особенно хорошим. В воздухе пахло запёкшимся песком и хлебом: женщина, освобождённая из стекла, нашла на окраине уцелевшую печь и принесла им тёплую лепёшку. Она держала её так осторожно, будто это была последняя тёплая вещь в мире. Бульдозер отломил кусок и молча сунул Сае; Нима притянула к себе целую половину, спряталась за спиной Клока и старательно делала вид, что никому ничего не должна, но через минуту аккуратно подвинула лепёшку ближе к Варе: «Ну возьми уже».
— У тебя новая привычка — делиться, — заметил Варя, глядя на Бульдозера через дым.
— У меня старые друзья, — ответил тот. — Они заставляют. И волки с чувством прекрасного.
Странник сел рядом с ним. Положил ладонь на его плечо — коротко, как метку места на карте.
— Мы стали семьёй, — сказал он. — По сути я очень рад такому брату.
Бульдозер кивнул, сглотнул и уставился в огонь:
— И ты мне. Только без этих ваших… благородных пауз, ладно? Я так растаю, а потом меня придётся собирать по осколкам.
— Ты и так стекло, — немедленно вставила Нима. — Трескаешься по каждому поводу.
— Ты стеклорез, — отозвался Бульдозер. — И вредина.
— Запиши это на стенной табличке, — с достоинством сказала она. — «Здесь была вредина Нима и спасла всех». И, может быть, научила одного буфета отличать резьбу от трещин.
Смех пошёл по кругу — несинхронный, у каждого свой ритм, своя причина, — и сложился в тёплую мелодию, от которой костёр пылал ровнее.
Сая сидела, прислонившись плечом к Бульдозеру. Мора улёгся у её ног. Шерсть у него оказалась неожиданно прохладной на ощупь — как камень в тени. Он дышал глубоко, и каждый его вдох отмерял время лучше любых часов. Сая медленно проводила пальцами по шерсти, чувствуя, как невидимые узоры под пальцами расправляются: «Ты с нами. Мы — здесь. Мы — ещё есть».
— Мора, — сказала она, — ты останешься?
Волк не кивнул — волки не кивают. Он коснулся её ладони носом, потом поднялся и ткнулся в бок Странника, как бы закрывая вопрос на уровне, где слова — лишние. После этого он улёгся снова — уже так, чтобы хвостом касаться Ниминых ботинок, лапой — Бульдозерова сапога, плечом — коленей Саи. Как будто подвёл черту: «Мы круг. Мы есть».
— Он наш, — сказал Варя. — И мы — его.
Элард, который так и остался на границе города, как страж и проводник, появился из темноты, почти не шелестя. Сел поодаль, где тень от костра гасла в песке, и слушал их дыхание. На лице — тень улыбки, в руках — посох с прикрученным к нему кусочком зеркала: теперь — просто украшение.
Они сидели долго, пока песок остывал, а звёзды — наоборот, разгорались. Ночь в мёртвом городе оказалась живой: где-то шуршали ящерки, где-то звякал забытый колокольчик, где-то из дальнего окна упала книжка — и распласталась лицом вниз, будто устала быть закрытой. И даже тишина стала не врагом, а просто пространством между словами.
Под утро Сая проснулась первой. Костёр догорал, Бульдозер храпел тихо, как ребёнок, Нима во сне ругалась на клетку и обещала ей юридически неверные метаморфозы, Клок, надувшись, сидел у неё в ногах, будто весь мир — это не круг у костра, а его личная ветка поперёк Вселенной. Элард дремал, прислонившись к камню, но взгляд его оставался внимательным, как у человека, который привык быть границей.
Странник, естественно, не спал. Он смотрел на горизонт — туда, где должен был начаться следующий путь. Воздух там был чуть светлее — как если бы кто-то тонкой кисточкой провёл по краю ночи белёсую линию.