Сая, не поднимаясь, почти шёпотом спросила:
— Мы пойдём дальше?
Странник повернул голову — не слишком, чтобы не вспугнуть утро. И улыбнулся так, как улыбаются свои, когда знают ответ.
— Да, — сказал он. — Но уже не те, кто пришёл в Пустоту.
Мора поднял голову и мотнул ухом: «Слышал». Бульдозер, не открывая глаз, поднял руку и нащупал Саю — как человек, которому важно убедиться, что рядом есть тепло. Нима зевнула и отобрала у Клока воображаемую ветку. Варя, не поднимаясь, дотронулся пальцами до песка — и почувствовал, как тот отвечает лёгким теплом: город, может быть, ещё не жив, но уже помнит, как это делается.
Они встали вместе. Сложили угли, прикрыли тёплый пепел песком, чтобы никто не обжёгся после них. Женщина с ладонями в муке обняла Саю — коротко и крепко. Старик пожал руку Бульдозеру; мальчик прижался к Варе так, будто его руки могли удержать всё небо сразу. Элард кивнул Страннику: «Путь — там».
И они пошли. Песок встал им под ноги — послушно. Ветер огладил края барханов. Волк шагал чуть впереди, иногда оборачиваясь: «Вы — за мной?» Они были. Идти стало легче — не потому, что дорога стала проще, а потому, что в круге появился ещё один, который слышит ложь и молчит, когда молчание важнее слов. И где-то очень далеко, в тонкой высоте, дрогнула алость плаща, едва заметная, но — своя.
Город печатей
Город был выжжен солнцем и временем. Руины, исполосованные знаками, стёртые символы на стенах, башни — глухие, как кости, уходящие ввысь без окон и дверей. Только печати — тёмные, впаянные в камень, будто их держит невидимый жар. Они еле поблёскивали, словно в глубине шёл размеренный, чужой огонь.
Сая провела пальцами по ближайшей печати. Камень был холоден до ломоты, а в самой печати пульсировало — не теплом, а чем-то похожим на подземный пульс мерзлой земли: глухо-глухо, с задержкой, словно сердце, которое не хочет просыпаться.
— Осторожно, — сказал Варя. Голос в этой тишине прозвучал густо, и воздух вокруг, казалось, уплотнился. — Здесь хранят не только память. Здесь прячут то, что не должно вернуться.
— А мы сюда по доброй воле, да? — хмыкнул Бульдозер, разглядывая арку с искривлёнными надписями. — Без бесплатного мороженого и памятки «как не умереть в древних руинах».
— Тут за сладкое зубы выбивают, — отозвалась Нима без тени улыбки. — И, кажется, прямо сейчас кому-то выбьют слух, если он не перестанет громыхать сапогами.
Клок каркнул короткое «поддерживаю», как будто поставил галочку в протоколе.
Рядом со Странником шла волчица — бледная, почти серебряная, с янтарными глазами. Она появилась у них в прошлом городе, шла тихо, как тень, и с тех пор не отставала от Вари ни на шаг. Имени у неё не было — по крайней мере, известного им. Но в её взгляде стояли доверие, терпение и странная уверенность — как у того, кто знает тропу, которой ещё нет на карте.
Иногда она коротко касалась носом вариной ладони — и поворачивала голову в сторону, где воздух менялся едва уловимым жестом. Варя тогда кивал, будто они давно так общались.
— Она чувствует, куда нужно, — сказал он Сае в одну из ночей, когда они лежали под редкими звёздами, а песок остывал. — Даже если мы сами этого пока не понимаем.
— Надеюсь, она ещё чувствует, где прячут еду, — буркнул Бульдозер.
— Чувствую, — отрезала Нима и кивнула на восток. — Там. И не только еду.
Они не пошли сразу к центру. Восточная часть — старые лавки, мастерские, подвалы — тянула на себя, как сухой ветер тянет пепел. Запахи масла и старого дерева, доведённого до хруста солнцем, висели в проходах. Верёвки для белья ещё держали узлы — и на них покачивались обрывки теней, как будто кто-то их развесил сушиться и исчез.
— Идём тихо, — предупредила Нима. Голос она сменила на «профилактический шёпот», от которого даже Клок стал меньше шуршать перьями. — Здесь живут те, кто питается звуком.
— То есть шёпот можно? — уточнил Бульдозер, стараясь уменьшить шаг, но доски под ним всё равно откликались басом.
— У тебя шёпот как у медведя. Так что просто дыши и думай о чём-нибудь прекрасном. Например, как не мешать.
Странник прошёл, почти не оставляя следов. Волчица скользнула впереди; хвост едва касался пыли, уши водили едва заметные дуги — ловили то, чего люди не слышали. Они искали фонарь с зеркальной чашей — старую ловушку для отражений. Без неё ночевать тут было, мягко говоря, опрометчиво.
Фонарь нашёлся во второй лавке — висел на перекошенной балке, в паутине, тяжелее воздуха. Рядом — ржавые крюки и табличка «Не трогать», буквы почти стерты, но сам запрет — свежий, как вкус железа на языке.