Последние тени рассыпались в серую пыль. Площадь замерла, снова наполненная только дыханием живых и потрескиванием костра.
— Все целы? — спросил Варя, оглядывая круг.
— Я — да, — сказала Нима. — Хотя нервы слегка обуглились.
— Мне понравилось, — признался Киан, вытирая клинок. — Даже слишком.
— У тебя странные стандарты «понравилось», — фыркнула Сая, но улыбнулась.
Странник не ответил. Он смотрел туда, где исчезла фигура в капюшоне. Линнари подошла к нему и тихо сказала:
— Она вернётся.
— Знаю, — ответил он.
Ночь, казалось, чуть «отпустила» их, но не ушла до конца. Ветер, который целый день сгущал песок в тугие косицы на углах улиц, теперь стал мягче, скользил по мостовой, как ладонь, убаюкивающая ожоги. Лагерь дышал мерно: костёр потрескивал, фонари в зеркальных чашах лениво переговаривались отблесками, волчица лежала, уткнувшись носом в лапы, и только её уши всё ещё слушали город.
— Ненадолго, — сказал Варя, глядя на тёмный проём арки, за которой улица спускалась под землю. — Если спустимся сейчас — может отпустит тех, кто ещё «звенит».
— Ещё один сюрприз? — Нима скосила глаза. — Как я люблю эту работу.
Киан улыбнулся краем губ.
— Я с тобой, Варя.
— И я, — сказала Сая.
Странник посмотрел в сторону, где исчезла фигура в капюшоне.
— Я пойду последним.
— Разумеется, — фыркнула Нима. — Чтобы, если что, подобрать наши осколки.
— Чтобы не потерять вас, — спокойно поправил он.
Линнари чуть заметно кивнула, как будто подтверждала что-то давно решённое.
Они взяли с собой один фонарь — с двойной чашей. Варя закрепил его так, чтобы свет падал не прямо, а скользом — в Мукаре вещи любили боковой взгляд больше прямого. Волчица встала, встряхнулась, отчего на песке полетели искры огня из её шерсти, и шагнула первой.
Проход под аркой оказался неожиданно низким, приходилось опускать головы. Пахло старой плитой, пылью и чем-то ещё — сладковатым, знакомым с детства запахом сундука, в котором хранят письма и засушенные цветы. Сая вдохнула — и в груди защемило: этот запах не был её, но будто помнил её.
— Осторожнее, — Варя коснулся её плеча.
— Не потеряюсь, — ответила она.
Лестница уводила вниз — на шаг, на два, на десять. Ступени были выщерблены, и каждый скол отражал свет иначе, как будто камень помнил разные ночи. Внизу — зал. Сначала казалось, что он пуст, просто большой и прохладный; только когда Варя повернул фонарь, по стенам, как рыбы в подводном гроте, начали вспыхивать и гаснуть отражения.
— Зеркала, — сказала Линнари, и голос её странно прозвучал в этой тишине. — Но не стекло. Камень, отполированный временем. И — магией.
Зал был круглый, высокий, с подпружными арками, уходящими в темноту. Зеркала вмурованы в стены, как глаза — у кого-то без век, у кого-то с тяжёлым каменным «веком» над бровью. В центре пола — круг, и на нём не было пыли: будто кто-то недавно здесь ходил.
— Тихо, — попросил Странник.
Тишина и без того была плотной, как старая шаль, но его «тихо» как будто уточнило текстуру: звуки начали слышаться яснее. Тонкое потрескивание фонаря. Тихое дыхание волчицы. Далёкий, совсем крошечный скрип — так скрипят где-то наверху деревянные балки, когда дом вспоминает о ветре.
— Что он делает? — шепнул Киан, слегка наклонившись к Ниме.
— Слушает, — так же тихо ответила она. — Этот зал не любит громких.
Клок на плечах Нимы был непривычно серьёзен. Он не каркал и не гремел блестяшками, а рассматривая потолок, чуть склонял голову, будто выравнивая невидимую планку.
— В центр не становиться, — сказала Линнари. — И не смотреть в зеркала долго. Они питаются взглядом.
— Прелестно, — прошептала Нима. — Надеюсь, хоть на диете.
Варя остановился на границе круга. Фонарь — чуть ниже, свет — по окружности, чтобы видеть отражения не прямо, а боком, «скользящей чешуёй» света. Волчица встала рядом с ним и глухо выдохнула: её дыхание отразилось в какой-то нише и вернулось тихим откликом.
Первой зеркала поймали Саю. Не сразу — сначала это были просто вспышки, как если бы кто-то поводил серебряной ложкой по воде. Потом — фигуры. В одном зеркале стояла она — в старой шали, с тонкими, зато сильными руками; в другом — с фонарём, но фонарь был чужой, большой, с тяжёлой рукоятью, и рука её от этого становилась слабее. В третьем — Сая держала за руку ребёнка. Ребёнка, которого не было и не будет.
Она почувствовала, как в животе сжалось — маленькое и острое. Сделала вдох. Выдох. И это маленькое не отпустило — но перестало расти.
— Смотри не тем, чем видишь, — сказал Варя, не глядя на неё.