— Я помню, — ответила она, и голос её не дрогнул.
Бульдозер старался отшучиваться. Это у него плохо получалось — потому что отражения не давали шуткам места. В одном он был в цепях; в другом — с пустыми глазами, как у тех, кого они только что били; в третьем — стоял, отвернувшись от Саи. Тень на его лице была такая, какой он боялся её видеть в реальности. Он сжал рукоять клинка, и костяшки побелели.
— Не слушай, — Нима едва тронула его локоть. — Это не ты. Это — если ты поверишь им.
— Я и не собирался, — буркнул он. — Но, кажется, им не сказали.
Киан замер напротив узкой вертикали зеркала — в ней отражение было словно наложено с опозданием. В первом «слое» — он сам, уставший, но улыбающийся, как всегда, когда нужно скрыть усталость. В следующем — он смеялся по-настоящему, легко, и рядом — девушка с серебряными глазами, а у неё на щеке белый шрам, похожий на запятую. В третьем — его не было, только её глаза. А дальше — темнота, которая тянула к себе, как колодец.
— Киан? — тихо спросила Сая.
— Ага, — он моргнул, отвёл взгляд. — Я в порядке.
Он не стал объяснять, что на секунду почувствовал в груди неожиданную пустоту — ту, что приходит, когда видишь будущее, которого не заслужил. Он не стал — и это было правильным решением в этом зале.
Линнари стояла возле широкого, почти ртутного зеркала. Её отражения не держались формы: то она была выше и тоньше, как в ином ветре, то наоборот — ниже, как если бы свет другой реальности давил её на плечи. Между бликами вдруг возникло что-то похожее на свет между двумя ладонями, когда их почти соединяют. Этот свет бился тихим, ровным пульсом.
— Тебя это не ранит? — спросил Странник, подходя ближе, но не переходя в тень.
— Нет, — Линнари улыбнулась странно мягко. — Это как… если дотронуться до воды и почувствовать, что она помнит ладонь.
Странник повернулся к другой стене. В одном из зеркал его не было. Совсем. Там отражалась пустая ниша, фонарь, камень, кусок тени от волчицы — всё, кроме него самого. В другом — он стоял, но без плаща, и взгляд его был таким пустым, как будто все дороги, что он прошёл, стоят теперь за его спиной глухой стеной. Он перевёл взгляд вновь — и увидел в третьем не себя, а круг — такой же, как у них у костра, только без людей. Пустой круг, который всё ещё помнит тепло сидящих.
Странник на мгновение закрыл глаза. Открыл — и повернул голову к Варе:
— Фонарь ниже. Он ловит верхнюю часть. Пусть скользит по полу.
Варя опустил фонарь чуть ниже. Свет подался по плитам. И вот тогда зал показал своё главное: не сами «картинки», не угрозы и не обещания, а песни камня. Под светом выступили тонкие линии — как если бы в пол были когда-то втёрты дороги. Сеть стежков, нечитаемая для глаза — но узнаваемая телом. Волчица тихо фыркнула и пошла по одной из линий — не прямо, а дугой.
— Она ведёт, — сказал Варя.
— Куда? — спросил Киан.
— Туда, где зеркала перестают притворяться, — отозвалась Нима. — И становятся дверями.
Они пошли за волчицей. Линия вела сквозь круг, по касательной, как будто кто-то когда-то не хотел, чтобы по ней ходили прямо. Свет фонаря шёл вдоль, как по струне. В одном месте линия пересекала трещину в камне — и там воздух едва заметно охладился.
— Стоп, — Линнари подняла руку. — Здесь. Но вперед — не глазами.
— Тогда чем? — спросил Бульдозер, и это прозвучало честно.
— Всем остальным, — сказала она и улыбнулась ему впервые за ночь не иронично, а почти по-дружески. — Например, тем, чем ты держал вчера Саю за руку.
Он хмыкнул, смутился, но переступил первым. Никакого провала не случилось. Просто зеркало слева — то самое, похожее на ртуть — дрогнуло и вдруг стало глубже, чем было. В глубине — не картинка, а прохлада. Сая протянула руку — и увидела, как её пальцы не отражаются, а исчезают, как в воде.
— Подожди, — Варя положил ладонь поверх её ладони. — Вместе.
— Вдвоём через зеркало? — Нима распахнула глаза. — Две минуты назад ты ворчал, что я забираю последний сухарь.
— Я могу ворчать и идти вместе, — спокойно ответил он.
Они шагнули первыми — Варя, Сая, фонарь. Следом, через другой сектор ртутной поверхности — Киан и Нима, причём Нима ругалась вполголоса на перспективу «мокрых сапог от сухого стекла». Волчица пошла сама — с коротким встряхом шерсти: «ваши людишечьи тонкости оставьте себе». Странник и Линнари — последними.
По ту сторону не оказалось ни воды, ни логики. Был коридор, очень узкий, без запаха. Свет фонаря там вел себя иначе: он не освещал воздух, а будто меловал грани, делая видимыми только линии. Они шагали — и слышали: в коридоре не было звуков их шагов. Был только тихий звук сердца — у каждого свой, у каждого чуть не в такт с соседом. Этот звук — и был дорогой.