— Если я захочу и аномалии, и дораму? — спросил Бульдозер.
— Сначала спасай мир, потом — романтика, — отрезала Нима. — Порядок — это сила.
Костёр горел ровно, не давая искр — огонь тут тоже «думал», прежде чем полыхнуть. Странник устроился чуть поодаль, рядом с Линнари; он смотрел на пульсирующее над городом небо — там, где время, казалось, делало петлю и возвращалось к себе же. Она приблизилась, и они молча разделили одеяло — не потому, что было холодно, а потому, что так спокойнее.
— Ты боишься узнать, кто она? — спросила Линнари негромко, кивая в сторону Моры.
— Нет, — ответил он честно. — Боюсь, что она вспомнит и уйдёт.
— Уйдёт — когда будет готова. Мы все когда-то уходим, — сказала Линнари, всматриваясь в огонь. — Главное — кто будет рядом, пока мы здесь.
Он повернул голову и — впервые за долгий день — просто позволил себе быть рядом, без доспехов из слов.
Поодаль Бульдозер и Сая сидели на ступенях. Он молчал, перебирая ремешок на наруче; она положила голову ему на плечо. Внутри у каждого шевелилось что-то непонятное, но уютное.
— Не думай, что я не понимаю, — прошептала Сая. — Просто внутри всё путается. Но ты — якорь. Настоящий.
Он не нашёл красивых слов. Осторожно сжал её пальцы — и этого хватило.
Варя чистил лезвие топора у костра. Мора подошла и присела рядом — тихо, будто боялась спугнуть момент.
— Ты не спросил, — сказала она. — Помню ли я тебя.
— Потому что это неважно, — ответил он, не поднимая глаз. — Я всё равно рядом.
Она кивнула и положила голову ему на плечо — ненадолго, как птица садится на ладонь. Потом поднялась и растворилась в темноте — не исчезнув, а просто став частью ночи.
Нима, устроившись на животе у кромки света, занесла в блокнот: «Город Эха. Персонажи: один странник, два влюблённых идиота, девушка-волк, магичка, хакер и зеркальные отражения. Бонус: бой с самим собой. Оценка — 10/10. Недостатки: мало печенья».
— Мало печенья? — перекликнулся Бульдозер. — Так вот чего не хватало героическому духу!
— Дух подпитаем завтра, — сказала Сая. — Сегодня — спать.
Чуть позже к Страннику подсел Бульдозер, сунул ему кружку.
— Держи. Вода без романтики.
— Спасибо, — сказал Странник.
— Знаешь, — Бульдозер потёр шею, — я всё жду, когда ты скажешь что-нибудь мудрое. А ты молчишь.
— Мудрость — это когда молчишь и тебя за это не бьют, — серьёзно ответил Странник.
— Тогда я мудрец века, — хмыкнул Бульдозер. — Меня бьют только по делу.
Странник улыбнулся одним глазом:
— Ты живой. Это важнее.
— Осторожнее, — ткнул его локтем Бульдозер. — Ещё слово — и я растроган. Придётся объяснять всем, почему глаза блестят.
— Скажешь, дым от костра, — предложил Странник. — Или Нима лук чистила.
— Нима лук? — Бульдозер посмотрел на девочку, которая в этот момент точила отвёртку. — Она скорее меня почистит.
Они оба усмехнулись. Смех прозвучал в городе с задержкой, но всё равно прозвучал — и этого было достаточно. Небо, наконец, отпустило застрявший закат — тонкая кромка темноты сдвинулась, словно кто-то нажал «play». Где-то далеко, в башне, маятник действительно шевельнулся и прошептал «тук».
— Слышали? — шепнула Нима. — Время просыпается.
— Пусть, — сказал Варя, поднимаясь. — Мы тоже.
Они разошлись по местам: кто к коврику, кто к стене, кто к волчице, которая, кажется, приняла решение сторожить их сон. Город ещё смотрел — но уже не как судья, а как зритель, который дождался правильной сцены.
Утро придёт, и двери снова щёлкнут, и листья зашелестят, и эхо перестанет отставать. А пока — тёплый огонь, близкие рядом, и короткая, очень человеческая пауза, которую никто не собирался ставить на бесконечно.
Заклинание для Моры
Закат стёк по горизонту медной рекой, медленно обволакивая мир золотистым и алым светом. Песчаная дорога, по которой шла их маленькая группа, казалась бесконечной — она тянулась вдаль, сливаясь с мерцающим маревом, где уже вырисовывались очертания города. Башни Эгрима поднимались из песка, словно из глубокой воды, и первые лучи уходящего солнца окрасили их стены в тёплый, почти обманчивый оттенок угасающего золота.
Но вместе с золотом в глаза бросались тени — длинные, кривые, похожие на когти, которыми башни цеплялись за мостовую. Эти тени двигались так, словно жили собственной жизнью, меняли форму, вытягивались в сторону путников, будто пытаясь дотянуться.
Воздух вокруг был странным. Он не просто колыхался от тепла — в нём чувствовалось давление, вязкая тяжесть магии, почти материальная. Казалось, если провести рукой, на коже останется липкий след. И пахло… странно. Сначала сладко, как цветущие травы в закрытом помещении, но в этом сладком были нотки чего-то гниющего, давнего, опасного.